Памяти Юрия Бялого
Экзистенциально-аналитический некролог
Ушел из жизни мой близкий друг и соратник Юрий Вульфович Бялый. Наша близость такова, что я испытываю острую необходимость отреагировать на эту смерть чем-то сильно отличающимся от обычных, сколь угодно искренних и прочувственных некрологов.
Можно ли рассказать что-то существенное о крупной личности, выведя за скобки время, в которое эта личность живет? Недаром сказано Маяковским: «Я сам расскажу о времени и о себе». Тут ведь главное то, что личность не хочет и не может изъять себя из времени, даже когда решила сочинить собственную поэтическую биографию.
Юрий Вульфович в своих многочисленных сочинениях поведал читателям много существенного о времени, в котором они живут, и ничего не рассказал о себе. Мне хотя бы теперь надо попытаться преодолеть этот разрыв между тем, что личность сказала о времени, и тем, чем, собственно, была сама эта личность, погруженная в поток времени.
С Юрием Вульфовичем я познакомился в 1967 году, поступив в Московский геологоразведочный институт (МГРИ). Несколько слов об этом институте.
Я поступил в него в силу одного случайного обстоятельства, каковым было мое страстное нежелание оказаться в любом учебном заведении, где бы не нашлось места моему единственному другу жизни. То есть дружба, как ни странно, была главной причиной, побудившей меня стать студентом МГРИ.
В сферу моих интересов входил прежде всего театр (я твердо знал, что стану театральным режиссером), а также вся гуманитарная проблематика, особо заумные проблемы теоретической физики и математической логики, ну и, пожалуй, все. У меня была золотая медаль, я сдал один экзамен, как подобало золотомедалисту, сдал я его на пятерку, убедился, что моего друга пропустила медкомиссия (у него были проблемы с сердцем, позже он стал вполне незаурядным спортсменом), и на этом успокоился.
Обнаружив позже, что надо разбираться в камнях и во многом другом, не входившем в сферу моих интересов, я несколько огорчился, но в МГРИ была очень сильная кафедра математики, она меня заприметила. Я стал заниматься математикой и театром и смирился с необходимостью распознавать камни, сдавать начертательную геометрию и изучать прочие, мне глубоко чуждые вещи.
Поступил я на геофизический факультет, в котором были две группы. Одна — ее называли РФ-67–2 — занималась общими методами, то есть поиском месторождений с использованием электромагнитных, сейсмических, гравитационных и других полей. Другая — РФ-67–1 — занималась обнаружением месторождений урана с помощью радиоактивных методов.
В группу РФ-67–2 как-то еще принимали девушек. А в РФ-67–1 их не принимали. Она была сугубо мужской. Многие лекции читались всему потоку геофизиков, и на них бок о бок сидели РФ-67–1 и РФ-67–2. А некоторые лекции читались отдельно для тех, кто занимался радиоактивными методами.
Юрий Вульфович Бялый решил посвятить себя именно радиоактивным методам и оказался в группе РФ-67–1. А я оказался в соседней группе, поэтому особо тесного контакта между нами поначалу не было. РФ-67–1 как-то слегка дистанцировалась от РФ-67–2 как по учебным причинам, так и по почти неуловимой специфике поступившего контингента.
Но Юрий Бялый был очень яркой фигурой. И не обратить на него внимания, обучаясь на одном геофизическом факультете, было просто невозможно.
Начнем с того, что он, как и я, окончил школу с золотой медалью и учился в МГРИ на одни пятерки, получая так называемую Ленинскую стипендию. Но это само по себе никак не могло нас сблизить. Мало ли на свете отличников, которые во всем, что не касается оценок, являются людьми достаточно блеклыми. Но в том-то и дело, что Юрий Вульфович, будучи отличником, был одновременно с этим невероятно ярок. И яркость его была из разряда очевидных.
Во-первых, он был очень хорош собой. Правильные черты лица, яркие глаза и так далее.
Во-вторых, он был прекрасным спортсменом, причем при невысоком росте выбрал для себя баскетбол и вполне себе блистал на баскетбольной площадке. При этом он был, я бы сказал, органически спортивен, это касалось не только баскетбола.
В-третьих, он был скрипачом, решившим с какого-то момента переориентироваться со скрипки на гитару, но продолжавшим играть на скрипке. При этом он обладал и абсолютным слухом, и красивым голосом. В то время существовала такая неформальная организация — клуб студенческой песни. Юрий Вульфович был звездой этого клуба, причем звездой первой величины.
В-четвертых, он, в отличие от меня, поступил в МГРИ по зову сердца. Он со школьных лет занимался никак меня не привлекавшими минералами в геологическом кружке, с какого-то момента он преподавал геологию детям (это называлось школьный факультет, ШФ).
Студенты-геофизики в целом не отличались страстной любовью к геологии, а Юрий Вульфович любил геологию всерьез, и на этой почве у него было много друзей на тех факультетах, где исследование свойств тех или иных пород составляло основу будущей профессии.
В-пятых, Юрий Вульфович совсем не был тем отличником, который, сосредоточившись на получении профессии, проявляет безразличие к студенческой жизни. Юрий Вульфович был очень даже включен в тогдашнюю вполне буйную студенческую жизнь, центром которой было студенческое общежитие, именуемое «общага». Юра входил в число особо ценимых общагой личностей как в силу того, что он отлично пел и играл на гитаре, так и в силу общительности.
Все эти свойства выделяли Юру даже на фоне большого числа ярких людей, учившихся в МГРИ. Должен сказать, что во многом случайное поступление в МРГИ полностью определило мою судьбу. Наверное, оказавшись на гуманитарном факультете или на мехмате, я мог бы заразиться духом элитарности, но во МГРИ это было сделать невозможно. Все студенты МГРИ понимали, что они рискуют и что после очередной практики в фойе главного корпуса может быть вывешен чей-то некролог.
Полевой сезон во время обучения длился 3–4 месяца. А в дальнейшем мог стать гораздо более длительным. Маршруты в тайге, тундре, других труднодоступных местах несли на себе отпечаток опасности и порождали особое сплочение людей. Работники какой-нибудь математической лаборатории или гуманитарного института могли заниматься профессией под одной крышей и не слишком сближаться. Не сближаться во время полевых работ или учебных практик, проходивших в полевых условиях, было невозможно. Тебя бы тогда отторгли с очень неприятными последствиями. Так что в МГРИ учились только те, кто умел и хотел сближаться. И Юрий Вульфович был в этом вопросе особо талантлив.
Главное, что изначально нас сблизило — конечно, театр. В будущем этот театр, который я возглавил, стал профессиональным и продолжает оставаться таковым. Я имею в виду руководимый мной театр «На досках». Тогда же он назывался драмкружок МГРИ.
МГРИ полностью определил мою дальнейшую судьбу. Я не только оказался там сформирован как личность, притом что, повторяю, поступил туда случайно, я нашел там тех, кто пошел за мной до конца по театральному пути, я обрел там настоящих друзей на всю жизнь — таких, как Юрий Вульфович Бялый, я там влюбился и женился. И, кроме всего прочего, меня там полюбили и защитили.
Помню, как замечательный секретарь парткома, позвав меня к себе, говорил: «Серега, почитай, какой донос написала на тебя эта сука». Имелся в виду учившийся со мной вместе, входивший, как и я, в комитет комсомола МГРИ, посещавший руководимый мной драмкружок и боровшийся вместе со мной в секции самбо профессиональный стукач, ставший потом и работником ЦК комсомола, и ярым антикоммунистом, и руководителем одной из популярных московских газет.
Окажись я на истфаке или мехмате МГУ, меня бы исключили в два счета и из института, и из комсомола с далеко идущими последствиями. А тут последствий не было вообще, кроме гневного восклицания: «Серега, ну прошу тебя, будь аккуратнее!» А аккуратными так и не стали ни я, ни Юрий Вульфович, бывший одним из лучших исполнителей песен Галича. Но вот он-то, не будучи, в отличие от меня, ни комсомольским активистом, ни членом КПСС, яростно встал на защиту и КПСС, и Советского Союза. А те, кто пел «И Ленин такой молодой», стремительно становились в дальнейшем антикоммунистами. Не хочу идеализировать МГРИ. В нем учились очень разные люди. Но в целом специфика была, скажем так, творческой и антимещанской.
Да, мне казались избыточно сентиментальными все эти «Бригантина подымает паруса» или «Люди идут по свету». И я, в отличие от большинства, не вставал, когда студенческий коллектив хором пел эти песни. Но ведь пелись не только они. Это первое. И второе — в них же все-таки говорилось о чем-то антимещанском. И человек, поступивший в институт, где надо большую часть жизни бродить по тайге, тундре или пустыне (Юрий Вульфович недолго после окончания вуза работал в туркменской пустыне, где сырые яйца превращались в печеные, если их клали на несколько минут в раскаленный песок), не мог быть падким на мещанские соблазны. То есть, конечно же, мещанство могло поселиться везде, но одно дело — ездить в заграничные командировки, привозить оттуда мохер и этим мохером торговать, как это делал один известный политик 1990-х годов, а другое дело — рубить, как Юрий Вульфович, просеки для дальнейших геофизических работ в Саянских горах. Где, кстати, если ты неправильно сформируешь коллектив и ненароком сломаешь ногу, то тебя могут не вынести из места, куда и вертолетом-то добраться непросто.
Мое начальное сближение с Юрием Вульфовичем произошло на почве театра, в котором он выступал и драматическим актером, и певцом, и музыкантом, играющим то на скрипке, то на гитаре. Все это он делал прекрасно. А поскольку, играя вместе на сцене, многое узнаешь о людях, то я быстро убедился в том, что разносторонне одаренный суперотличник по фамилии Бялый является еще и невероятно чистым и порядочным человеком, я бы сказал, неукротимо порядочным. А это, согласитесь, многого стоит.
Но все, что я описываю, было только прологом к нашим настоящим отношениям. Эти отношения начались после того, как Юрий Вульфович перешел из геофизики, где он успел блестяще защитить диссертацию, в руководимый мною Экспериментальный творческий центр (ЭТЦ) и проработал там без малого 40 лет, став и одним из отцов-основателей организации, и ключевым соратником, и ближайшим другом.
Почему же Юрий Вульфович перешел на работу в этот самый ЭТЦ, который к моменту его перехода уже решительно осуждался теми либеральными кругами, которые, казалось бы, были по разным причинам не чужими для Юрия Вульфовича? И почему он так убедительно вписался в среду, создаваемую газетой Проханова, которая сначала называлась «День», а потом — «Завтра»? Почему он стал одним из людей, задающих то мировоззренческое направление, в котором развивалась, пусть и не до конца последовательно, прохановская газета? Почему он свою научную, геофизическую одаренность превратил в одаренность иную — философскую, идеологическую, аналитическую, политическую?
В момент, когда либеральные круги еще «писали кипятком» от ветра рыночных перемен, я опубликовал серию статей и книгу «Постперестройка». Там я доказал, что либеральное безумие неизбежно обернется ростом фашизма, и что коммунизм и фашизм — сообщающиеся сосуды. То есть крах коммунизма — это триумф фашизма.
Юрий Вульфович прочитал эти работы, призадумался, бросил любимую геофизику и перешел в руководимую мной организацию, проклинаемую либеральными кругами, к которым он, повторяю, по разным причинам был достаточно близок.
Тут проявило себя еще одно качество Юрия Вульфовича, причем, как я считаю, решающее. Юрий Вульфович — человек мировоззрения. Он не отделял мировоззрение от повседневной жизненной практики. Если мировоззрение (которое для этого должно захватывать личность целиком) говорит ему, что нужно сражаться с фашизмом, то он будет искать, где именно сражаться. И сражаться он будет умно, яростно, посвящая себя полностью такому сражению и осваивая те дисциплины, которые нужны, чтобы так сражаться.
Это редчайшее человеческое качество, которое я обнаружил в Юре уже когда он пришел в ЭТЦ, и которое меня безмерно восхитило, поскольку одно дело быть красавцем, спортсменом, одновременно музыкантом и ученым, душой компании, добрым и порядочным человеком, и совсем другое дело — подчинить идее всего себя. На это идут только редкие люди, обладающие соответствующим масштабом личности и способностью неброско и сурово проявлять ту духовность, которую так заболтали в последние псевдопатриотические времена. А настоящая духовность — это очень редкий дар. Сколькими бы талантами и замечательными качествами человек ни обладал (а Юра обладал оными в избытке), это может и не сочетаться с таким вот жизненным, экзистенциальным идеецентризмом.
И тут надо обсудить еще одно качество Юрия Вульфовича, теснейшим образом связанное с судьбой нашей организации.
Когда я в 1989 году написал первые свои статьи — цикл под названием «О механизме соскальзывания», статьи эти были рассмотрены руководством КПСС. И было принято очень высокое решение напечатать их в газете «Правда».
Находясь в одной из горячих точек Закавказья, я узнал, что статьи были набраны, но что набор был рассыпан по прямому приказу Александра Николаевича Яковлева. Когда я приехал в Москву, то один из очень позитивных работников аппарата ЦК КПСС мне сказал: «Либо вы нигде не будете печататься, либо печатайтесь в газете, проявившей к вам внимание. Она называется „Литературная Россия“ и считается оплотом русского почвенничества. Но тогда вас сразу назовут русским фашистом».
Я ответил, что мне наплевать, как именно меня назовут (хотя, конечно, это было не до конца так), и что для меня главное — донести правду до людей. В газете «Литературная Россия» я встретился с очень интересным человеком Святославом Рыбасом. Это был блестящий журналист, киносценарист, человек очень широкого мировоззрения, конечно же, относящийся к так называемой «русской партии», многие представления которой были мне чуждыми. Но мы построили очень хорошие отношения и, по сути, политическим журналистом я стал именно в «Литературной России». Там же была напечатала очень впечатлившая меня статья Александра Проханова «Трагедия централизма». Это была одновременно и правильная, и публицистически блестящая статья.
В дальнейшем началась травля ЭТЦ как ужасной русской организации. Она достигла апогея после того, как я опубликовал книгу «Постперестройка». Началось бегство моих относительно либеральных сотрудников из ЭТЦ и театра «На досках», потому что репрессивность либерального диктата этим сотрудникам была ведома. И один из людей, клявшихся в вечной верности ЭТЦ и театру «На досках», очень близкий при этом к Юрию Вульфовичу, сказал: «Я не буду печататься в прохановской фашистской газете, потому что этого не вынесут моя мать и ее друзья».
Но ведь Юрий Вульфович вполне мог сказать нечто сходное, поскольку, что греха таить, речь тут шла и о либеральном мировоззрении, и о его сопряжении с некоторой понятной спецификой этнического свойства. Но все дело в том, что Юрий Вульфович, как и несколько других моих друзей, были этой этнической и либеральной заданности глубоко чужды. Это многое говорит о времени и стране, потому что не только Юрий Вульфович принял на себя все, что было тогда сопряжено со статусом прохановского публициста. Прохановская публицистика и ее совокупный читатель приняли человека по фамилии Бялый в качестве одного из мировоззренческих столпов (я не преувеличиваю) почвенного русского патриотизма со всей его совокупной окрашенностью.
Бялый был человеком, которого это ни в какой мере не пугало. И он был одним из самых ярких людей этого типа, что, согласитесь, очень дорого стоит и сейчас. А тогда, в условиях яростного гонения на любую почвенность и любую русскость, было уж совсем драгоценной редкостью. Мне ли этого не знать? Пишу эти строки, и передо мной лица так называемых друзей, которые один за другим отпрыгивали, не выдерживая либерального шельмования, градус которого мне трудно передать не жившим в ту эпоху читателям.
МГРИ в этом смысле тоже раскололся, как раскололось все. Абсолютного иммунитета к подобной пакости не могло быть даже в искренне мною любимом МГРИ, которому я обязан очень и очень многим.
В августе 1991 года с моим ближайшим другом (тем самым, ради которого я пошел во МГРИ) встретились те, кто до того мной восхищался. Другу моему сказали, что я переметнулся к гэкачепистам и поэтому меня надо физически ликвидировать. Друг ответил, что сначала им придется физически ликвидировать его, но тут проблема в том, что скорее он физически ликвидирует их, чем они его. Тогда мои бывшие почитатели, что называется, отъехали. Подобное является безумием эпохи, это своего рода психическая инфекция. Характерно, что ей поддавались прежде всего те, кто до этого посещал так называемый Университет марксизма-ленинизма.
Я рассказываю об этой инфекции, потому что она была удивительно заразной. Тем важнее установить в этом рассказе о Юрии Вульфовиче, что и он, и мой ближайший друг, который так резко отреагировал на пакостность своих близких приятелей, оказались абсолютно чужды этой инфекции. Современный читатель вряд ли может понять ее силу и всеохватность. Но пусть никто из нынешних так называемых апологетов патриотизма, ранее писавших либеральные доносы на меня и мою организацию, не прячутся за пошлыми рассуждениями о якобы тотальной этнической окраске этой инфекции. Это было не так.
Юрий Вульфович ценил газету «Завтра» и сформировался в ней как политический публицист, а газета «Завтра» отвечала ему взаимностью, охотно печатая его большие и убедительные статьи.
Меня всегда поражала удивительная разносторонность Юрия Вульфовича. Я называю ее органическим единством левого и правого полушарий. Это проявилось еще тогда, когда Юра, играя на скрипке и на гитаре, делал научные открытия. И это с еще большей силой проявилось потом. Но, в сущности, никакой аномалии в этом нет. Разве можно назвать аномалией профессиональный, по сути, интерес Альберта Эйнштейна к скрипке? Просто есть люди, у которых рациональное и эмоциональное сильно разделены, и современная действительность способствует массовости такого явления. А есть те, у кого сознание построено иначе. Только ли сознание? Нет ли здесь чего-то более масштабного и загадочного?
В любом случае способность Юры сочетать музыку и математику, рациональность и эмоциональность меня всегда восхищала. Это была очень редкая и, по сути, драгоценная одаренность. Связана ли с нею другая Юрина одаренность, его способность легко осваивать новые для него сферы деятельности? Я убежден, что связана. Но если я в данной статье начну это аргументировать, то совсем уж далеко уйду от существа темы. Как бы то ни было, Юра быстро становился глубоким профессионалом в той сфере, которая нужна была организации, оказавшейся для него не просто местом работы, а неотъемлемой частью человеческого существования. Юра ничего не знал про экономику, но те, кто знали, быстренько свалили из организации в 1991 и 1993 годах. И Юре было сказано, что он должен возглавить экономическое направление. Через год он знал об экономике все и понимал экономические процессы с системной глубиной, которая несвойственна современным профессиональным экономистам и которая позволяла ему делать очень достоверные прогнозы.
Юра страстно осваивал особую сферу деятельности, которая называется концептуальное моделирование. Он стал специалистом в теории политических игр, он блестяще разбирался в конфессиональных вопросах, его эрудиция и глубина потрясали.
Но потрясало и другое — его категорический отказ от какого бы то ни было выпячивания своих, и впрямь незаурядных, возможностей. Органически скромные люди — это большая редкость. А Юра был именно таким человеком. Он не играл в скромность. Она была ему органически присуща и находилась в неразрывной связи с другими качествами его личности, такими, как особая пронзительная порядочность, органическая неспособность к интригам и предательству и глубочайшая готовность помогать людям.
Бялый, выявив в своих статьях не только ум и эрудицию, но и поразительную убедительность литературного стиля (откуда она в нем проявилась, я так и не понял), мог днями и ночами возиться с людьми, для которых, в отличие от него, написать нормальную статью было мучительно трудно. Он становился для этих людей и учителем, и другом, и воспитателем. И никогда в его отношении к ним не было ни капли высокомерия. Только забота и любовь.
Фактически он создал некую школу, в которой аналитизм и философская глубина неразрывно сочетались. Одно дело, что они так сочетались в самом Бялом. Про это можно сказать: имеет место личная особая одаренность. Но Бялый эту свою одаренность превратил в особый метод, который можно передать другим. И передал.
Благодаря ему ближайшие мои соратники научились писать и проявляют сейчас себя как талантливые политические журналисты и аналитики. Лишь немногие знают, каким каторжным трудом Бялого был достигнут подобный результат, без которого существование нашей организации было бы невозможно.
Юрий Вульфович создавал организацию, помогал ей развиваться и рос вместе с нею. Когда организация начала осуществлять международную деятельность с контртеррористическим уклоном, Бялый с удивительной легкостью стал своим для высоких иностранных спецслужбистов, добившихся очень больших карьерных успехов. Где бы Бялый ни выступал — в Индии, Китае, Греции, Израиле или где-либо еще, его воспринимали уважительно самые матерые политические игроки, для которых игра была органическим способом существования. При этом для Бялого игра никогда не становилась частью собственного бытия. Он был абсолютно чужд игрового начала в силу своей невероятной, поразительной цельности и порядочности. Но он мог разобраться даже в совсем чуждой для него игровой стихии и проявить такое знание в этой области, которое очень впечатляло крупных специалистов в сфере того, что называется master of a game (мастер игры). То есть, как он это делал, я не понимаю, но он это делал, перешагивая в своем служении (а служение — это суть Юрия Вульфовича) через собственное моральное неприятие двусмысленного игрового начала.
И, наконец, когда возникла организация «Суть времени» и нужно было руководить людьми другого поколения, впитавшего в себя все, что связано с бедами новой, глубоко чуждой Юрию Вульфовичу, эпохи, Бялый снова проявил на этот раз не научный, а организационный талант. Он заботился, учил, воспитывал, бесконечно увлекался представителями племени молодого, незнакомого. Мне кажется, что он тут вспомнил МГРИ и свою работу на школьном факультете. Просто нужно было учить новое поколение не геологии, что относительно просто, а политике. И Бялый сумел это сделать.
Заболев, он боролся с болезнью так же, как всю жизнь боролся с тем, что считал проявлением зла. Можно ли сказать, что в итоге смерть его победила, и что она всегда побеждает всех? Лично я в это не верю по многим причинам.
Во-первых, я считаю, что любовь побеждает смерть, а Юрий Вульфович, если так можно выразиться, состоял из любви.
Во-вторых, если эволюционный процесс хотя бы просто рационален, то как он может обнулить то ноосферное сгущение, которое именуется огромной и многосторонней талантливостью ушедшего от нас Юрия Вульфовича?
А в-третьих, смерть лишь с особой яркостью проявляет ту жизненную правду, которую ей хочется отрицать. Человек получает дар жизни и как-то его реализует. Кто-то живет вполсилы, не отдавая себя другим и получая один жизненный результат, а кто-то живет диаметрально противоположным образом, утверждая этим своим жизненным результатом то, что называется «смертью смерть поправ».
Юрий Вульфович жил именно так. И его смерть не может ничего сделать с правдой и полнотой его необычайно яркой и талантливой жизни.
