Танец без тормозов: «Джокер» как выбор зла

Где заканчивается человек — и начинается нечто иное? Участники киноклуба разбирают «Джокера» как трагедию утраты внутренней опоры: от фрейдистской борьбы инстинктов до христианской символики жертвы и Антихриста. Это разговор о боли, свободе, маске и решении — том самом моменте, когда герой перестает сопротивляться и выбирает сторону зла.

Светлана Горбаткова: Фильм говорит о животном и человеческом началах. О том, где кончается вообще человек. Есть суперэго, так называемая социализация, которая начинается с момента твоего рождения. Если нам не будут рассказывать, что такое добро, зло, человек, животное, что такое Христос, Антихрист, мы поубиваем друг друга. Мы не доживем даже до пяти лет.

Фрейд все это обозначил: есть супер-эго, есть инстинкты. Вообще агрессия, аффект — это, как говорят психологи, защитная функция психики. Герой убивает в метро, чтобы выжить. А вот танец героя в конце фильма на лестнице — это момент, когда человек уже осознанно снимает внутренние ограничители и становится идейным носителем зла. Животное начало убирает контроль. Оно аффективно по своей природе и при этом — оно дает ощущение абсолютной свободы. Если Бога нет, то все можно — одна из ключевых мыслей.

Фильм — это исследование пути героя от Христа к Антихристу. И финал фильма — по сути сатанинский обряд воскресения Антихриста. Герой разбивается в машине по пути в тюрьму, его последователи — «апостолы» с любовью вытаскивают его через разбитое окно, кладут на капот, и кажется, что он умер. Но он «воскресает», когда один из «апостолов» убивает биологического отца героя — мэра города. Символическим Отцом города становится герой.

Дарья Высокова: Я три раза смотрела этот фильм, и только на третий раз, к стыду своему, увидела вот эту параллель с Христом, когда героя в конце вытаскивают из разбитой машины. Режиссер дает эту символику и тут же ее переворачивает. Карнавал — непростая тема. В Древнем Риме, в средневековой Европе в определенный день народу разрешалось перевернуть все с ног на голову, смеяться над церковью, заходить в соборы, устраивая вакханалии, но потом звучал колокол и вакханалии прекращались. И вот в фильме получается, что герой вроде как и Христос, но тут же его переворачивают и он становится Антихристом. Тонко сделано, мне кажется.

Максим Карев: Актер Хоакин Феникс похудел для роли Джокера на 25 килограмм. У него была характерная, очень костистая фигура. Она совпадает с тем, что на распятиях обычно рисуют. Там видно в кадре, что он тоже очень худой.

Классические Сатурналии подразумевают выбор жертвенного царя, которому все поклоняются, а в последний день — приносят в жертву, убивают. И фактически это и есть переворачивание. Он должен заплатить за то, чтобы стать «халифом на час». Он становится «лидером протеста», как герой фильма, но он за это и платит. Это только маска царя.

В фильме совершенно четко видно, что герой танцует только в тот момент, когда он абсолютно счастлив. Этот танец — единственный способ его самовыражения. Когда он смеется, вот этот психоневротический смех, это тоже переворачивание: он самопроизвольно смеется только в те минуты, когда ему очень плохо. У него есть эта травма: мама заставляла его все время выглядеть счастливым: «Я не хочу смотреть на твою постную рожу». Ему приходится загонять вглубь себя все настоящее. Когда его бьют ребята-подростки в самом начале фильма, они ему говорят, что он слабак: он не может ответить. А когда на него нападают позднее, он начинает лягаться. То есть вот этот резерв заталкивания своей агрессии внутрь и ее сдерживания заканчивается, и она начинает проявляться. Сначала он брыкается ногами, а потом стреляет в обидчиков. И не один раз, а разряжая все обойму.

В первоначальной версии сценария после убийства этой троицы Артур должен был забежать в туалет и смыть грим. Он должен был вернуться к себе, отбросив маску. А он этого не сделал — сам актер предложил все сделать иначе. Так появилась сцена с танцем в кабине туалета.

Настоящая личность героя ушла в тень, а вперед вышла — маска в Сатурналии. И дальше эта маска начала поедать настоящую личность, потому что она получила внешнюю подпитку, когда началось это протестное движение в городе. Его заметили! «О, а за кого меня принимают? Ух ты, как здорово! А я тогда буду таким!» Как говорил Иван Грозный: «Грозным буду, потому что вы все меня уже вот так достали!»

Светлана Горбаткова: Ну, Христос не принимал антидепрессанты, понимаете.

У героя проблема в том, что он пытается быть как все, но у него не получается. Он же говорит: когда ты психически ненормальный, общество ждет от тебя, что ты будешь ему соответствовать, а я не понимаю, как. Общество не хочет принять его инаковость, и это его больше всего убивает. Когда он идет выступать клоуном в больницу, дети к нему относятся хорошо. В автобусе ребенок с интересом и без испуга на него смотрит, в отличие от взрослых. Мир взрослых его отвергает, не принимает, издевается над ним. Он фактический ребенок. Он может находить общий язык только с детьми. Из серии «устами младенца глаголет истина». Это его маленькая территория, где он может жить. Но мир взрослых лишает его этой территории, этого прибежища.

Светлана Алексеева: И с Христом еще, да, вот эта изгнанность как бы из мира… Почему героя нельзя считать юродивым? Это есть в христианской традиции: юродивый наиболее приближен к Богу.

Дарья Высокова: Можно. В фильме нет прямых отсылок к теме юродства и православия, режиссер специально не развивает это в крупную тему. Но зрителю дают понять, что Артур — юродивый, который наиболее приближен к Богу (если понимать Бога как Правду и Справедливость), а потом он вовсе превращается в Христа и Антихриста. Режиссер создает этот символический ряд, чтобы, по моему мнению, перевернуть в конце Артура в Антихриста. Его по большому счету интересует именно это, и мне кажется, мы об этом еще должны пару слов хотя бы сказать.

«Ненадежный рассказчик», который имеет место в фильме, — мне сразу вспоминаются «Записки из подполья» Достоевского, где якобы происходит исповедь, но при этом герой постоянно врет. То врет, то не врет, или думает, что он искренен, а на самом деле врет. И вот в эту ложь-бред все равно вплетена трагедия. В «Джокере» тоже.

Первый раз я смотрела этот фильм на киноклубе, когда жила в другом городе. Второй раз — после того, как мы посмотрели «Догмена» Люка Бессона вот здесь — если не смотрели, посмотрите, после «Джокера» особо интересно — там есть что сравнить. И третий раз происходит сейчас. И мне каждый раз очень больно от этого фильма, очень много здесь человеческой боли.

Мне кажется, когда режиссер снимал эту ленту, он разбирал вопрос, насколько сейчас люди сходят с ума. Это не комиксовый Джокер, к которому все привыкли. Он его из этого комикса вывел. Ему неинтересна вся эта вселенная DC. Он рассматривает трикстера, но он уже… посерьезнее, чем просто трикстер. Лишний, потерянный, и при этом Артур не обыватель, его не интересует «простое счастье». Он пытался выкарабкаться, жил на антидепрессантах-транквилизаторах, пытался завести девушку, и у него были какие-то большие планы. Он живет в предельном ощущении, если говорить христианскими терминами, скверны: она везде, куда ни пойдешь. Вроде Артур пытается сохранить в себе комочек живой души, но в итоге очень легко от него отказывается. Почему?

Максим Карев: У него была надежда, иллюзия, что вот он приходит на комедийное шоу зрителем и его замечает ведущий, которого он подсознательно хочет видеть своим отцом, но потом оказывается, что и там неправда, и там спасения нет…

Дарья Высокова: «Я страдаю, но в этом есть смысл», — так он живет. Он находится в состоянии этого страдания. Но страдание не в том плане, что ноет, а в том плане, что в нем происходит постоянная и практически безнадежная борьба за то, чтобы сохранить свое человеческое вопреки миру, который его постоянно тюкает. Это непрерывное огромное напряжение, и герой все пытается найти смысл. Зачем он все это терпит, зачем страдает, для чего? Он не может жить, как его напарник-клоун — этот бугай… Он не может быть умильно хорошим по определению. Таких людей, как он, воспринимают как крыс или как мусор. И он внутренне ищет смысл длить жизнь, но есть огромное «но».

Во-первых, он сильно травмирован. Он жил в иллюзии, что мама его любит и он любит маму, при этом она абсолютно холодная и сумасшедшая. Артур не получал любви, у него одновременно есть страшная травма и неразвитость многих сфер личности, он поэтому не может никак обрести внутреннюю цельность, и от этого сходит с ума. Он находится в непрерывном внутреннем раздробленном состоянии…

Некоторые режиссеры интересуются тем, как растет зло внутри человека. Если сравнить с «Догменом» Люка Бессона, то герой тоже был очень травмирован этим миром. Но в какой-то момент он принимает внутреннее решение: я не хочу длить это зло — у меня был сумасшедший отец, который меня засадил в клетку к собакам — я не могу, не хочу быть таким же, как он. Я не хочу быть таким же, как мой брат. Оставьте мне моих собак, которых я просто люблю. Он говорит: вот можно, пожалуйста, я сохраню эту любовь к собакам, и мне больше ничего не надо. И он как бы отстраняется от мира и пытается сделать свой сад, эту любовь сохранять. А у Джокера нет любви. Может, он как-то думает, что любит маму, но там явно большие проблемы. Когда он доходит до точки, знаете, вот у Достоевского есть фраза: «до последней стены дошел» — он как бы… принимает внутреннее решение делать зло.

Максим Карев: Это даже явно проиллюстрировано: он стукается о стеклянную дверь, когда идет в больницу.

Дарья Высокова: Да. Но это деталь, решение было еще раньше, до этого. Он принимает это решение — соединиться со злом. У него есть, конечно, подавляемая агрессия, но все это выходит за пределы психоаналитики, существует на духовном уровне. И когда звучит музыка в туалете, меня внутреннее чутье отсылает к «Доктору Фаустусу» Томаса Манна. Когда ты соединяешься со злом, причем по-настоящему, ты начинаешь слышать странную музыку. Есть божественная музыка, когда ты соединяешься с Богом, и есть другая. И тут она есть. Он ощущает вдруг свободу, у него расправляются плечи, он начинает двигаться. Но это музыка хаоса. Он подключается — это все равно, что вставить вилку в розетку. Я включаю штекер вот сюда — там божественная музыка, а включаю сюда — хаос. И он ощущает вот эту свободу и силу. Он был раздробленным, немощным, слабым всю жизнь. Его постоянно угнетали. И вот он наконец-то подключился к этой темной вещи. И ощущает свободу, и дышит. Это его решение было переломным.

Максим Карев: Он нашел способ оказаться в состоянии внутренней свободы. Ну, как вот маньяки убивают не потому, что ненавидят жертв, а потому что у них в этот момент возникает психическая разрядка, они как бы чувствуют себя хорошо, потому что что-то перестают сдерживать внутри. Он говорит: я все время себя чувствую плохо. А тут он впервые почувствовал себя хорошо.

Дарья Высокова: Он причинно-следственную связь построил, проверил: все сходится, все идет.

Максим Карев: Он сначала испытывает злость, хочет ударить напавших на него, но боится. Он начинает подавлять эмоции, поэтому смеется. В следующем эпизоде он хочет защитить девушку, у него есть определенные моральные ценности. Он из-за своей болезни начинает смеяться, до него докапываются. Он выпускает эту ярость, и вместе с ней возникает страх, что сейчас накажут. Он добегает до туалета, в безопасном месте страх наказания уходит плюс освобождение от подавляемой ярости… И вот в этот момент он свободен. У него страх ушел, ярость не подавляется, ему впервые стало хорошо. И он начинает танцевать. А это же потому, что перестал подавлять. А ну-ка я еще раз попробую перестать давить, а вдруг еще раз стану свободным!

У меня в связи с этим вопрос. Если бы он медицинскую карту мамы не нашел, он совершил бы убийство или нет? Я думаю, нет. Режиссер же специально делает, что он берет эту карту и бежит вниз по лестнице. Все время с этими лестницами здесь очень интересные образные решения.

Дарья Высокова: Он все время бежит вниз, и там, когда Фауст интегрировался с Мефистофелем… Кто кому в итоге будет хозяин.

Роман Рожко: В плане отсылок, к чему режиссер мог адресоваться — он не мог полностью отойти от этой вселенной DC, в рамках которой работал. Мне вот почему-то кажется, что у него диалог со старой, 1980-х годов, версией, где главный антигерой Джокер сидит в психушке. Некоторые моменты соотносятся. И одно с другим в эстетике стыкуется. Не с современными версиями Бэтмена. Именно с той, старой. В старом фильме Джокер более плоский, конечно. Но, опять же, это очень жестоко пострадавший ребенок. Маугли.

Дарья Высокова: «Джокер», которого мы обсуждаем, — полностью самобытное, на самом деле, произведение, но отсылки есть. Когда рассматриваю этого героя, мне его просто по-человечески жаль, с одной стороны, с другой — он все-таки принял решение идти по пути зла. Вопрос животной нашей сущности, которая у нас есть и которая подавляется. Понимаю фрейдистскую концепцию, где фигурирует подсознание, но мне кажется, есть еще вопрос о сверхсознании. У меня есть ощущение, что подавляемая агрессия в герое, безусловно, есть — происходит ее взрыв и так далее, но там дальше идут процессы. Артур не просто впадает в какой-то момент в животное состояние. Он на каком-то другом уровне соединяется с низом, не с верхом. Не просто вырывается его подавляемая животная сущность, инстинкт, а он доходит до какого-то такого уровня, когда уже соединяется со злом, как князь Мышкин соединяется с Богом, каким-то этим особым органом. У Мышкина была ориентация в другом направлении. И ему очень этого хотелось. И вот этот экстаз Мышкина, когда он в падучей бьется, это тоже состояние аффекта: он соединяется с божественной правдой и так далее.

Мне кажется, Джокер болен. И эта болезнь не психологическая, не психиатрическая — духовная. Есть у Достоевского этот смертный дух, который пронзает человека. Взять «Записки из подполья» — там очень ярко. Когда тебя пронзает этот смертный дух, ты начинаешь ненавидеть жизнь. Ты хочешь эту жизнь растоптать, тебе хочется катиться вниз с горы, испытывать экстаз падения и остановиться не на животном уровне, а пойти куда-то еще дальше, в какие-то черные глубины, раствориться в этом небытии. Вот это страшные вещи.

Кто-то сказал, что не было социума, который бы сформировал этого Джокера, чтобы он мог дать имена добру, злу, борьбе и так далее. Но мое чутье говорит, что он куда-то катится, как будто мир проклят, и да будет он проклят.

Анна Новикова: Смотрите, вот мы как сейчас разговаривали, видно, что отсылка к христианству имеется. И, собственно, сценарий писали, ставили люди, которые в христианском контексте находятся. Но при этом в фильме полностью нет Бога. Нет Бога, нет церкви. Даже здания церкви не показывают. Здесь нет даже намека на путь наверх. То есть здесь либо ты существуешь как обычный человек, либо ты идешь вниз…

Дарья Высокова: В моем понимании «эстафета зла» означает, что тебя травмировали, дыру в душе сделали. Ты с ней живешь, у тебя огромная боль, обида и так далее. Но суть «эстафеты» в том, что ты принимаешь эту палочку, которую тебе мама или папа дали, и начинаешь «бежать». Но ведь можно отказаться ее принимать.

Есть такая концепция философская — «табула раса», в которой человек — это чистый лист, на котором что-то пишут родители, общество. Человек, получается, есть то, что там написано. Но все дети хотят быть любимыми — просто потому, что они дети. Джокер был ребенком, он хотел нормальную семью, чтобы его любили, любить этот мир. Детям нравится мир, он интересен, он новый, он большой. Просто вся трагедия в том, что… когда мир тебе дает понять, что ты ему абсолютно не нужен, и в целом твоя любовь — иллюзия, мама тебя не любит и обманывала всю жизнь, понимаете, это непростой вопрос…

Сказать, что мы родом из детства, и этим все обусловлено, тоже было бы не совсем правильно, потому что есть очень много примеров, когда сильно поломанные люди с трагичной судьбой преодолевали себя или по крайней мере выбирали совсем не простой путь. Зачем нам тогда Томас Манн, Достоевский, князь Мышкин? Или вся наша культура сведена к психам и нормальным, добропорядочным гражданам? Травма, избытие этой травмы… Есть же эта тема, что можно что-то избыть, излечить. Ты можешь служить чему-то. Есть Жанна Д’Арк…

Светлана Горбаткова: Герой фильма оказывается в эстафете зла с самого рождения. У него нет родителей, он приемный ребенок. Нет мамы и папы, которые дали бы ему опыт любви, энергию вертикали с рождения. Если нет этой вертикали, то нет опоры, на которую ты так или иначе можешь опереться, приникнуть к ней в тяжелые моменты… Гипотетический отец — мэр города — отказывается от отцовства. Называет мать героя психически больной. Выгоняет сына на улицу. По документам герой — приемный ребенок. В течение фильма создается стойкое ощущение, что это не только эстафета зла, но и эстафета лжи. Окружающий мир, город, родители тонут во лжи, мусоре и разложении. Мусор в городе, мусор в головах, мусор в сердцах жителей.

У Чехова есть очень интересная героиня Шарлотта в «Вишневом саде». Она говорит, что не знает, кто ее родители, откуда она, куда дальше двигаться. И вот здесь тоже непонятно, откуда этот Джокер появился и куда ему дальше идти.

Банальная вещь: его мама — человек с психиатрическим диагнозом, но у нее не забирают ребенка. Почему? Она привязала его к батарее, отчим его избивает, но никто ничего не делает, ни в какой детдом не забирает. Это такая система.

Это система по воспроизводству субстрата, который потом беснуется на улицах. И поэтому не странно, что герой говорит: выхода нет.

Проклятый город, в котором нет Бога. И эстафета зла как единственный выход.

Давайте сравним, например, Джокера и графа Монте-Кристо. Кто мне скажет, насколько сильно они друг от друга отличаются? Во втором случае — сложные схемы, шахматная партия, но я про другое. Я про нравственный момент, связанный с местью. Как месть соотносится с христианством? Является ли человек, убивающий из мести, христианином? Почему-то граф Монте-Кристо — это великий романтический герой, который «мочит» тех, кто привел его к состоянию, в котором он находится. Он, в отличие от Джокера, — человек сложившийся. Это отторгнутая и мстящая часть системы. А Джокер изначально вне системы. Это порождение глубин, которые под системой. Или — зеркало этой системы. Просто поскольку оно не рациональное, оно искреннее.

И здесь надо сказать, что до протестантизма христианин понимал, что он избран Богом, только после смерти. А протестанты решили, что ждать смерти — как-то не очень. Решили, что нужно про избранность прояснить еще при жизни. И, соответственно, если у тебя все хорошо получается в профессии, все нормально с семьей, то, в общем, ты избран Богом. И не важно, что ты, например, профессиональный киллер, зарабатывающий деньги на убийствах, как у Тарантино.

Джокер сознательно надевает на себя маску, в ней он готов убивать. Его приглашают на шоу — он к этому времени видит, как толпа протестующих хулиганов надевает маски, и они тоже готовы. Эти люди тем самым предъявляют себя как избранных, которые говорят, что имеют право вершить судьбы, в том числе богатых людей. И богатых, и бедных. В фильме очень тонко представлена западноевропейская тема — я называю это поцеловать голенище сапога начальника, или белого человека, избранного Богом. Белый человек, избранный Богом, может убивать. Очень тонко, но при этом очень ярко и очень страшно она проведена.

Алена Чуйкова: Единственное, у Монте-Кристо было раскаяние — он доходит до него, это тоже ключевой момент. Джокер никогда не раскается, потому что для него нет греха. То есть он доходит до какой-то тоже черты, но потом вот это решение — перейти на сторону зла.

Светлана Горбаткова: Я понимаю, что Вы хотели сказать. Не за что раскаиваться, когда ты в этой эстафете зла и не можешь победить в системе иным способом. Герой пытался в начале фильма с этой системой разговаривать не на ее языке. По существу, на языке христианства. И это было не от головы. Это была его природа. И он все время, разговаривая с этой системой на языке христианства, оказывался жертвой.

Причем мы видим эпизод в метро, когда он уже просто мог на наших глазах реально погибнуть. И так бы и произошло, если бы он не начал разговаривать с этой системой на ее языке. Языке силы.

Дарья Высокова: Да, он ищет источник. Он к нему подключается.

Светлана Горбаткова: И этот язык силы оказался признанным сразу же всем окружающим миром, городом, людьми, и в этом тоже — эстафета зла.

Дарья Высокова: Тут есть вопрос силы — двойственный, очень интересный, и режиссера явно очень интересует сила, обретение силы, какая бывает сила. И для Джокера это тоже такой, ну как и для мужчины в целом, вопрос. Есть бессилие и сила.

Александр Снедков: Мир в фильме — это мир мужчин. Это, на самом деле, мир насилия. И помните эпизод, когда Джокер смотрит сквозь ограду на сына мэра с такой вот палочкой. И когда он ее мальчику передает, эта палочка переворачивается вниз. А потом он берет ее и делает наоборот. Вот она — власть силы.

Светлана Горбаткова: Джокер шел по христианской тропе. И его все время избивали. А потом вдруг в какой-то момент решил: давайте отвечу тем же. И оказался в этом абсолютно гениален.

И еще про исполнителя главной роли — Хоакина Феникса. Он, помимо всего прочего, сыграл гениального актера, клоуна, чью гениальность город не замечает. Да и как стендапер герой оказался оригинальным, глубоким, показал «смех сквозь слезы». Город не видит его таланта, его божественной сущности. В этом есть проклятие. Суть проклятия — безальтернативность. Проклятый город, в котором нет места таланту и Богу.

Денис Фаткуллин: Мне кажется, у создателей фильма была задача — раскрепостить подавляемое. Как раскрепостить тьму, которую ты давишь, и выплеснуть ее в этот мир…

Светлана Горбаткова: То, что происходило в Америке тогда (фильм вышел в 2019 году) перекликается с событиями фильма на 100%. Движение BLM против Трампа…

Социальные психологи для малоимущих… С теми, кто имеет возможность платить, работают специалисты классом гораздо выше… В принципе, в Америке психологи уже заменили священников. Поэтому в каком-то смысле события фильма вначале произошли в реальности, а потом на них был наложен сюжет, который можно рассказать людям, который дойдет до сердца.

Юрий Высоков: По поводу психологов для элиты и «подружиться с тенью» я хочу сказать, что для Юнга соединение с тенью было одним из главных предметов его интереса. И это было важно для нацистского проекта! Это не «чистое Я», например, соединяться с которым предлагает противник Юнга Ассаджиоли.

Слушая дискуссию, мне пришла банальная в общем, но думаю, немаловажная мысль. Как удивительно, что греки, про которых говорят, что они такие плотские, и христиане, которые вроде бы так стремятся в иной мир, объединяются в теме трагедии, переживания жизни как трагедии! А потом я подумал, что это не только христиане и греки, а это человек в принципе! То есть когда неандерталец впервые испытал некое чувство, увидев мертвым своего близкого, это началось… Это вообще что-то глубинно присущее человеку. Это в зачатке того, что мы называем культурой. И дальше мы получаем, что без трагедии, по большому счету, ничто не дойдет до глубины души. Наиболее сильно то культурное проявление, где эта трагедия в наибольшей степени выражена и пережита.

Когда спрашивают: с какой целью это сняли… Может, прямо да, показать приход Антихриста…

Я увидел то, что можно назвать «американским ницшеанством». В конце звучит джазовая песня, в которой поется вроде: «Я умру, и буду танцевать, и в этот день будет светить солнце». То есть предельно эту трагедию показали и, действительно, этот герой заставляет себе сопереживать. И то, что мы этот фильм посмотрели, хорошо, но выводы у нас могут быть другие, нежели те, на которые рассчитывали авторы.

И вся религиозная гениальность, что Христос, что Будда, — это способность открыться трагедии бытия.