logo
  1. Культурная война
Аналитика,
Интервью с филологом, специалистом по русской литературе, профессором МГУ Дмитрием Павловичем Ивинским после спектакля Сергея Кургиняна «Крот»

За пять минут до полуночи — сделать выбор

Сцена из спектакля Сергея Кургиняна «Крот». Московский театр «На досках»Сцена из спектакля Сергея Кургиняна «Крот». Московский театр «На досках»

Филолог Дмитрий Ивинский удивительно просто сформулировал главное свойство настоящего искусства: оно лишено имитации, всякого «как бы». Мир меняется, но только такого рода искусство отвечает потребности человека в нем сориентироваться.

Пьеса Сергея Кургиняна «Крот» без «как бы» показала литературоведу тот период исторического времени, когда решалась судьба СССР. Ощущение чего-то зловещего, сохранявшуюся до последнего момента надежду, что ситуация в стране исправится к лучшему, и ее трагическое разрешение.

Корр.: Дмитрий Павлович, что впечатлило Вас в спектакле?

Дмитрий Ивинский: Я скажу так: первое, что потрясает, — это сыгранность всей труппы. Я не заметил ни одного лишнего движения. Всё, что происходило на сцене, вплоть до мелких деталей, абсолютно сыграно, абсолютно необходимо, все ружья, заявленные в начале, стреляют потом. Это само по себе производит ошеломляющее впечатление. Это первое.

Второе, это то, что пока я это смотрел, я пытался как-то соотносить спектакль с собственными воспоминаниями о перестроечном времени, о том, что происходило тогда. И должен сказать, что по крайней мере одно переживание мне показалось схожим из тех, что я получил: ощущение чего-то невероятно странного, зловещего. И в каком-то смысле неотвратимого или почти неотвратимого. В годы перестройки я по молодости был настроен более оптимистично, и мне казалось, что и советская система надломилась изнутри и во многом себя исчерпала, и то, что приходило тогда на смену этой системе, оставляло вроде возможность надеяться.

Но вместе с системой ломался мир, к которому я принадлежал. И это — нечто другое. Смену политической власти можно было бы пережить, я не принадлежал к числу тех, кто переживал бы по поводу отсутствия господ Черненко, Брежнева или кого-нибудь еще. Но было совершенно понятно, уже к концу 1989 — началу 1990 года, что вместе с Черненко и Брежневым уходит что-то еще. И это уходящее, во-первых, больше не вернется, а во-вторых, не описывается в категориях «добро», «зло» или подобных. В каждой эпохе хватает всего. Но дело в том, что пока не произошел некий окончательный надлом в судьбе Советского Союза, какая-то надежда на благоприятное развитие событий, что что-то еще можно выправить, от чего-то откреститься, что-то изменить и преобразовать — была. А фундаментальный сдвиг в конце 1989 — начале 1990 года показал, что ничего после разрушения СССР не останется. Это с одной стороны.

А с другой стороны, не осталось-то оно ничего не осталось, а время — живет. Обретая помимо очевидных, забавных или отвратительных черт — их хватало — всё более и более идеальное воплощение. И это идеальное содержание навсегда ушедшего времени, по-видимому, остается. Может быть, навсегда, я не знаю. Но оно как бы усиливается, несмотря ни на что. И в самых разных контекстах существования, у самых разных людей я неожиданно для себя все чаще и чаще замечаю, что никто, или мало кто, может это идеальное содержание прошлого игнорировать.

Спектакль напомнил мне именно об этой ситуации и кое-что в ней объяснил.

Сцена из спектакля Сергея Кургиняна «Крот». Московский театр «На досках»Сцена из спектакля Сергея Кургиняна «Крот». Московский театр «На досках»

Корр.: Это, наверное, все же светлая сторона. То, что в конечном счете дает надежду. А как Вы оцениваете показанное в спектакле зло, погубившее СССР?

Дмитрий Ивинский: Я хотел бы сказать о том, что связано с темой советского поэта Евтушенко и так далее, и тому подобное, — мне показалась здесь интересной не резкость, с которой здесь эта тема интерпретирована, а то, что ей приписано по-настоящему серьезное значение. Ведь насколько я могу припомнить советскую эпоху, условно говоря, мои восьмидесятые, — я не встречал людей, которые всерьез относились бы к этому или нескольким подобным этому персонажам. Просто не встречал, может быть, я не с теми общался, я не знаю.

Но я не видел никогда людей, которые, так сказать, почитали «великого поэта» Евтушенко и его стихи или что-нибудь в этом роде. Все прекрасно понимали, ну кто-то знал точно, на уровне каких-то элитных игр, кто-то руководствовался интуицией, которая в таких случаях бывает безошибочна. А главное заключалось в том, что эти стихи трудно было взять в руки — это просто плохие стихи. И когда это определенным образом закачивалось в сферу общественного потребления «как бы культурки», то было ясно, что это «как бы культурка». Что это выстраивалась некоторая условная модель имитации чего-то более или менее серьезного, как бы значения поэта и поэзии в русской истории, «поэт в России больше, чем поэт» и всё прочее. Иллюзий не было, и сама тема соответствующим образом не рассматривалась как заслуживающая специального обсуждения.

Смотря спектакль «Крот», я впервые столкнулся с контекстом, генерализующим эту тему, в пределах которого она была оформлена и как серьезная и как зловещая, причем отнюдь не сводящаяся к играм какого-то партийного аппарата или чего-то еще. Это было показано как состояние духа, состояние души, как некоторое измерение очень глубокого человеческого падения. В котором отражаются все другие процессы, в том числе связанные с распадом страны.

Сцена из спектакля Сергея Кургиняна «Крот». Московский театр «На досках»Сцена из спектакля Сергея Кургиняна «Крот». Московский театр «На досках»

Корр.: Как культуролог, что бы Вы сказали о жанре спектакля?

Дмитрий Ивинский: То, о чем бы я рискнул сказать по первому впечатлению, — это невероятное количество перекличек и с тематикой других спектаклей, и с тематикой книг, печатающихся в газетах Сергея Ервандовича Кургиняна. Я читал не всё, но даже читая не всё, я обнаружил переклички, многочисленные, и в результате возникает невероятное впечатление спаянности, потрясающей спаянности и цельности всего, что говорится в разных жанрах, в разных интонациях. В разных контекстах говорится одно и то же с разной степенью детализированности. И, в общем, возникает очень полная картина крайне сложного процесса, охватившего и политику, и культуру — словом, все уровни жизни общества, которое некогда именовалось советским.

Актуальность этого сложного процесса прежде всего в том, что один из внесценических персонажей еще не родился, еще есть время для выбора, а значит, и для борьбы. Вот это невероятно важно. Может быть, стрелки близятся к полуночи, к двенадцати, и все понимают, что они близятся. И все-таки, все-таки еще есть время для выбора! Вот это — первое.

И второе. Мне кажется, что если говорить об актуальности чего бы то ни было в культуре, то актуально то, что лишено специфического привкуса имитации, «как бы высказывания», «как бы игры», «как бы деятельности». Здесь всё всерьез, по-настоящему. А этого так мало, что именно это и важно.

Корр.: Спасибо, Дмитрий Павлович.