Вторичная фашизация Европы

Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 10 июля 2026 года

Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас!

Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка.

Анна Шафран: Украина. Понятное дело, что это частность более общей картины. Может быть, мы сегодня и на эту траекторию также выйдем. Но так как сейчас сконцентрированы события вокруг украинского вопроса в частности, давайте об этом сегодня поговорим.

Украина на пороге тектонических сдвигов, внутренняя борьба, внешний кризис, тени прошлого. Залужный заявил о себе. Скорее всего, от перестановки слагаемых сумма не изменится, но тем не менее есть такая новая вводная в этой повестке.

Дальше. Элиты и криминал. То самое нашумевшее покушение в Монако, которое до сих пор обсуждают: что это было, часть ли это большой игры по переделу влияния — перед выборами ли, либо в целом это одна часть той общей картины, которая называется «криминализация Европы», в частности через «украинский вопрос».

Дальше. Раскол идентичности. И здесь опять продолжает быть актуальным вопрос, является ли тот самый пантеон нацистов УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ) попыткой Зеленского консолидировать электорат на волне национализма даже ценой разрыва отношений с Польшей, с Чехией. Чехи теперь уже недовольны, заявляют о себе именно в этом смысле.

Ну и сценарий передачи власти тоже можно обсудить. Если Зеленский действительно уйдет, будет ли это мирный трансфер? Либо это начало нового витка междоусобицы?

Давайте попытаемся, насколько это возможно, в разных эпизодах этого большого украинского вопроса разобраться сегодня, может быть, в контексте тех больших событий, которые мы наблюдаем сегодня.

Сергей Кургинян: Анечка, я просто хочу сказать, что касается самого Ермолаева, то там вопрос, может быть, и не такой крупный. Там и с кол-центрами есть какие-то проблемы, еще есть какие-то не заслуживающие нашего концентрированного внимания вопросы криминально-экономической жизни — как самой Украины и вообще этого днепропетровского клана, который тоже можно долго разбирать.

Но я бы сказал несколько слов о Монако все-таки. Это некое княжество, управляемое династией Гримальди, которое известно со времен крестовых походов. Это очень специфическая династия, которая, если верить моим сведениям, является принципиальным стратегическим посредником в отношениях между европейскими кланами и мафией. Грубо говоря, руководство и посредничество в делах мафии — это все-таки не Лихтенштейн, а Монако и династия Гримальди как таковая.

Анна Шафран: То есть легализация всех тех вопросов, которые периодически необходимо легализовать.

Сергей Куринян: Легализация, посредничество, гармонизация интересов, так сказать, некое успокоение. Поэтому когда взрывают в Монако… Ну, в районе, где живут сами бандиты, взрывов не должно быть, понимаете? Взрывы должны быть в районах, где они не живут, — им зачем неприятности?

Я, может быть, слегка позволю себе гиперболу, но Монако — это главный мафиозный центр Европы, такой респектабельный, тихий, спокойный. Но это нервный узел криминализации Европы. И когда внутри этого узла, в центре, в самой этой благодати, начинают взрывать, то это говорит о том, что есть какое-то «неблагополучие» в «датском королевстве». Как говорил Гамлет, «какая-то в державе датской гниль».

Это не вопрос о том, мафиозируется или нет Европа. Она давно мафиозирована очень устойчиво, известным образом, там разделены связи между масонскими ложами типа P2 (Propaganda Due — прим.) и мафиозными структурами. Руководят ложи, с ними в какие-то отношения входят мафиозные кланы. Кланы воюют между собой, при этом у них есть рамки этой войны, допуски. И опять-таки, это дело аристократии — каким-то образом это все свести к правильному знаменателю.

Европа — это такое место, проросшее различного рода параструктурами. Вот когда говорят все deep state, это всё… Глобальная власть! Почему, собственно, государство? Существуют структуры, которые государственными не являются, — транснациональные и другие, которые между собой тоже выясняют отношения. У них есть виды, они влияют на государство и все прочее.

Монако — это тихая заводь, которая управляет бурными заводями, и эта заводь совершенно не хочет, чтобы в ней самой происходили какие-то взрывы каких-то ермолаевых. Обычно это не допускается.

То, что это допустили сейчас, говорит о том, что идет очень крупный передел сфер влияния. И вообще-то говоря, как мне кажется, какая-то часть сильных мира сего занялась уже не столько войной на Украине, сколько переделом сфер влияния и собственности в поствоенной Украине.

Причем это не значит, что война закончится в этом году. Это значит, что на очень дальнюю перспективу работают люди, которым нужно каким-то способом понять, что будет с Украиной — не потому, что им так интересна Украина. В конце концов, Украина уже поделена.

Когда говорят, что это все только местные бандиты, это неправда. На Украине нет крупных бандитов, которые не были бы связаны с Black Rock, Goldman Sachs, Vanguard… Ротшильдами теми же самыми (не к ночи будь помянуты), влияние которых преувеличено, но которые вполне себе значимая, тем не менее, европейская сила.

Нет никаких там знаменитых фигур бандитского типа. Есть люди, которые поощряются к тому, чтобы управлять чем-то в интересах кого-то другого. И они прекрасно знают, что они пикнут — и с ними будет что-то не так.

Значит, воюют хозяева. Тогда возникает вопрос: за что они воюют? И тут нельзя не обратить внимание на существование концепции Триморья.

Триморье — это огромная дуга, идущая из Скандинавии через Балтику в Черное море, оттуда в Средиземку, до Албании и всего прочего. Это давний проект. На самом деле это проект Пилсудского, польский проект в этом смысле. Но он приобрел новую энергетику, и он является местом очевидного столкновения определенных сил.

Когда-то Черчилль по поводу Хрущёва выдал два перла. Первое — что Хрущёв напоминает ему человека, который хочет перепрыгнуть пропасть в два прыжка. И второй (когда Хрущёва сняли) — что политическая борьба в России напоминает драку бульдогов под ковром, о результатах можно догадываться по выкидываемым трупам.

Так вот, о борьбе на Украине можно догадываться по выкидываемым трупам, типа Ермолаева и тех, кто за ним стоит (оживление Тигипко, который молчал в тряпочку и вдруг дал очень длинное интервью). Вот это все говорит нам о том, что какая-то большая борьба идет. И очень многое показывает, что, скорее всего, главные участники этой борьбы — это Ватикан и Британия. Это всегдашняя борьба между силой, которая каким-то способом в основном на континент завязана, и силой, которая этой завязки не хочет совсем.

Очень интересные откровения мы слышим от различного рода отставников, которые, хотя они отставники, но вполне себе являются значимыми людьми. Например, очень крупные французские отставники с весьма значимыми связями говорят: русские, запомните, мы никогда вам не простим победу над Наполеоном. Про это мы, в принципе, слышали редко, что еще в памяти победа над Наполеоном. Но люди, имевшие большое значение при де Голле и оставшиеся на плаву в последующем, вдруг заявляют подобного рода странные вещи.

В Монако странные люди сейчас посажены в британские представительства. Эти люди в основном-то занимались свержениями правительств в различных странах или какими-нибудь крупными переворотами — в Пакистане и где-то еще. Теперь с этим они зачем-то переместились в Монако.

Значит, вопрос заключается в том, что Украина торчит, как некий зуб, в пределах неких конструкций, на которые кто-то намерен претендовать. Конструкции эти совершенно понятны. Все равно, хотим мы или не хотим, это что-нибудь типа линии Керзона. Это центрально-восточноевропейский пояс, отделяющий Россию от Европы, прежде всего от Германии, а в общем-то, и от Франции. От крупных континентальных стран.

Эта идея не нова, она реализовывалась и в пределах Советской России, и в дальнейшем. Но сейчас Триморье активизируется. Им заинтересован Трамп.

Судя по тому, что мы видим в сфере вооружений, гонки вооружений и формирования крупных армий, Германия претендует на некое место в первом эшелоне. То есть в первом эшелоне, конечно, Украина, с войной с нами.

Но вот дальше Германия формирует совокупность сил, которая должна строить второй эшелон. В том числе и нам до конца не ясно, как будут строиться германо-польские отношения.

В третьем эшелоне должны быть Франция и Англия как ядерные страны, а сзади должны сидеть Соединенные Штаты, которые за этим будут смотреть.

Конфигурация Европы, изменение конфигурации Европы — вот что на самом деле интересует сейчас крупные силы, действующие на перспективу. А какой будет Украина — зависит от того, какой будет Европа.

Анна Шафран: То есть, иными словами, сегодня вопрос ставить следует иначе — о будущем непосредственно Европы и о том, во что она переродится в ближайшем или отдаленном будущем и какие примет формы.

Сергей Кургинян: Да, какие будут трубопроводные потоки. Вот эта линия «север — юг», это Триморье — она никогда, пока был Советский Союз, не могла существовать. Она начала оживать только после распада СССР. Потому что все линии были «восток — запад», а теперь иначе. Тютчев когда-то сказал, что существование империи Петра резко противостоит формированию империи Карла Великого. Значит, пока есть империя Петра, нет империи Карла Великого, — и наоборот. Это сообщающиеся сосуды. Укрепление Европы — ослабление России. И действительно, весь этот Евросоюз ожил, конечно, после того, как Советский Союз распался, и мы сильно подсели — а он поднялся. Мы садимся — он поднимается. И наоборот. Качели такие существуют.

И Трамп резко усилил все это, потому что он там: нет, не хочу Европу, не хочу то, се, пятое, десятое, Европа — враг. Вэнс говорит: не та Европа и так далее и тому подобное. Ну так это дает ей какой-то шанс на большую самостоятельность. С одной стороны, это лишает ее «зонтика» и многих других вещей, требует от нее каких-то вложений, изменений социального типа.

Потому что жировать Европа начала, когда в 1950-е годы было сказано, что слишком соблазнительный советский образ жизни — нужно предъявить европейским низам какой-то совсем вкусный образ жизни для того, чтобы отбить охоту делать советскую модель. Ну, а откуда денежки-то возьмешь, чтобы низам дать? Ну чуть-чуть что-то подкинул сам капитал. Но очень много подкидывали американцы, которые совсем не хотели, чтобы Советский Союз захватил Европу.

Значит, это все продолжалось и продолжалось, и эта социальная модель: раскормленное европейское население, все эти мигранты и все прочее — они держатся вокруг того, что дядя Сэм отказывается держать европейцев в состоянии суверенитета. Он их кормит и лишает суверенитета.

Теперь Трамп говорит, что «кормить не будем». Ну хотя бы вот этими расходами на НАТО. Но не только, там много всего. Но тогда европейцы говорят: «Дайте больше суверенитета». Трамп говорит: «Воюйте сами». А кто будет воевать? Мигранты не будут. Либерально настроенные люди, привыкшие к миру, не понимают, зачем им воевать и с кем — тоже не будут. Значит, нужно активизировать те группы, которые могут вести войну. Подчеркиваю, войну с нами, а не с кем-то еще.

Ну и это вопрос очень серьезный, потому что ведь когда начались все эти дела со снятием прессинга на фашистов после Освенцима и всего прочего, прессинг был очень высок, и его начали медленно снимать в связи с двумя событиями.

Первое событие — необходимость воевать с Советским Союзом, холодная война. А кто будет воевать-то? Ну не могут воевать пацифисты. Воевать должны милитаризированные группы, а в Германии и в других странах — это фашистские группы. А уж с коммунистами тем более. Значит, эти группы стали очень сильно накручивать, поднимать им акции, готовить их специально и так далее. Началась вторичная фашизация, связанная с тем, что как война — так они. Они же понимают: мир — они не нужны, война — они нужны.

Теперь мы имеем дело со вторым — гораздо более резким изданием всего того, что мы имели в годы холодной войны. Ну и, конечно, хотим мы или нет это признать, но нам придется рано или поздно признать, что война 2.0 будет. Холодная она будет или не холодная, это вопрос отдельный. В нее не хотят втягивать государства с ядерным оружием, потому что тогда понятно, что первый обмен порождает эскалацию — и все. А вот эти государства, у которых пока что этого оружия нет, их хотят подтянуть в это дело, милитаризовать. Ту же Германию в частности, пока у нее ядерного оружия нет.

Но это нельзя сделать без изменения идеологии, причем радикального. И здесь возникает очень острый вопрос международной политики и, я бы сказал, экзистенциальной сферы.

Когда мы смотрим на консерваторов и все, что отражает вот этот правый спектр, мы видим людей, которых можно узнать, которые отвечают каким-то привычным человеческим представлениям о ценностях, порядочности, отсутствии совсем лихорадочных перверсий и прочего, знаменующего собой новую «норму». И возникает симпатия ко всему этому. Оно говорит на христианском языке зачастую. И мы же видим, что оно говорит: Ну зачем нам воевать с русскими? Мы не хотим какой-нибудь «Альтернативы для Германии», — и так далее. Поэтому экзистенциальные и политические наши симпатии находятся целиком на стороне правого блока.

Кроме того, когда ты смотришь на этот самый левый блок, то это уже что-то просто совсем нечеловеческое. Это какой-то такой маразм… Если кто-то думает, что левый блок будет поддерживать те же ценности, которые поддерживал Советский Союз и Иосиф Виссарионович Сталин, то это люди, ничего не понимающие в происходящем. Левый блок — это уже абсолютно оголтелое извращенчество. И несет в себе ну совсем какие-то темные метафизические компоненты.

Поэтому логично, органично и безальтернативно то, что мы хотим дружить с консерваторами, тем более, что мы сами обозначаем себя как неких консерваторов. Каждый раз, когда это происходит, я говорю, что, во-первых, я — за, а во-вторых — консерватизм чего? Этот консерватизм ведь в условиях семидесяти лет советской власти должен включить в себя советский период, он не может быть антисоветским, иначе он не консерватизм. Традиции-то придется рассматривать все, это интегральный вопрос. Но беда-то не в этом.

А беда заключается в том, что когда этот правый радикализм наконец выстроят и приведут в действие, то его приведут в действие для войны с нами, а не для мира с нами. И именно он должен будет конкретно воевать, потому что левые воевать не будут. Сила левых только в одном: они трусливые и вялые, поэтому воевать они не будут. А правые — бодренькие и мускулистые относительно. Значит: да, бодренькие и мускулистые, но зато у них христианские ценности… Послушайте, Gott mit uns — тоже были как бы христианские ценности, да? Это еще вопрос, какие. И христианские ли они?

А второй вопрос заключается в том, что они-то готовы воевать. И они понимают, что их пора пришла. Трамп дал им некие возможности. Он сказал: «Сами себя финансируете — о! Сами воюете». Ну так все! «А воевать-то будет кто? Не какой-то урод, который боится звука выстрела, а мы».

Значит, вот эта метаморфоза идет. Мы в ней находимся в странной позиции людей, с одной стороны, симпатизирующих тому, что органически нам ближе и пока что подает нам сигналы, а с другой стороны, тому, что может быть ядром мобилизации против нас. А эти правые — они будут управляться тем, что произведет эту мобилизацию.

Анна Шафран: А вот та самая мобилизация в стане нашего противника — это дело уже неизбежное однозначно?

Сергей Кургинян: Да. Это заложено в планы корпорации по инвестициям в военно-промышленный комплекс, планам по возвращению к всеобщей воинской обязанности в европейских странах, постоянные разговоры о том, что война с русскими начнется вот-вот, агрессивные действия в Балтийском регионе, где приход Финляндии и Швеции в НАТО, конечно, очень многое изменил. Это уже фактически константа.

Но главный вопрос в том, кто будет воевать. И тут Украина говорит: «Мы!» — «Кто вы такие?» — «А у нас воюет под миллион человек, и мы это все держим».

А за счет чего они это держат? Когда говорят, что Зеленский перед выборами решил, что надо сделать ставку на Бандеру еще больше, называть, переносить захоронения и все прочее, — то даже сейчас, в условиях тотального промывания мозгов, никакие радикальные правые бандеровского типа на выборах ничего особенного не получат. У них не очень большой электорат: 2–3–4 миллиона максимум. Они у власти находятся не выборным путем. На сегодняшней Украине политтехнологи — политтехнологами.

Нам это тоже трудно понять, потому что в России на протяжении очень долгого периода армия является институтом, свои обязанности выполняющим. Армия не является активной политической силой, это не Чили и не Турция (где тоже им башку свернули, кстати). Ну, Жуков — да, ну что, он один раз дернулся, чем это кончилось, известно. И дернулся-то он поддержать Хрущёва, который его и снял. Ну какие-нибудь Семеновский, Преображенский полки… Это все некрупно.

А Украина постепенно становится государством — и на это не обращают внимания, — в котором военные начинают играть все большую и большую политическую роль. Значит, идет соединение праворадикальной идеологии с армией. Другой идеологии быть не может. И, соответственно, те 700–800 тысяч людей, которых я все время называю бесконечно темным ядром современной политической Украины, — они начинают расползаться в армию как политическую силу. Ну, грубо говоря, Бандера нужен армии, а не электорату. А это означает примерно, что же именно планирует Зеленский.

Говорил, повторяю и еще сто раз повторю, потому что это крайне важно: для того, чтобы Украине получить максимум поддержки где угодно — в Европе и в Америке, ей достаточно говорить, что «агрессивная, авторитарная» Россия «напала» на «свободную демократическую» Украину, «поддерживающую западные ценности свободы, права» и так далее. Все! Ей не надо ничего, ей не нужен для этого Бандера.

Значит, чем больше Бандеры, тем более, казалось бы, отпугивания западников, ну и прежде всего поляков, конечно (Волынская резня и все прочее). Активизация Бандеры — это напряжение во все-таки пока что основных группах элиты Запада.

Тогда зачем это делается? Зачем эти портреты в государственных зданиях? Зачем этот культ? Зачем эти знаки? Зачем эти факельные шествия и все прочее? Потому что фашизация поставлена в качестве главной задачи.

Эта задача фашизации, ускорения фашизации, гораздо более актуальна, чем задача европейской помощи. Лицо перед европейцами, включая поляков, вторично по отношению к внутренней радикализации в этом направлении. Идет конкуренция за фюрера, а не за законно выбранного главу государства. А в конкуренции за фюрера всё решают эти группы: сначала выиграй конкуренцию за фюрера, продемонстрируй, что ты принят и так далее, и тогда тебя одобрят, если ты нужен.

Зеленский разыгрывает тот же сценарий (конечно, в микроскопическо-комическом варианте), который разыгрывал Гитлер. «А! Вы не хотите, чтобы я репрессии против евреев проводил и все прочее — это портит мой имидж в западных группах… Да накласть на этот имидж! Сначала я закручу гайки и стану фюрером, и все увидят, что я — власть. А потом ко мне все полезут договариваться: Чемберлен, кто угодно». Идея была в этом. Значит, он напрягает правую мышцу с тем, чтобы это все сделать.

Но эти правые всю жизнь были все-таки не на вершине политического официального Олимпа. Их там все-таки как-то сдерживали, отчасти третировали, им вспоминали Освенцим и все прочее. И они как-то привыкли очень консолидированно себя держать. Очень консолидированно. И когда вдруг у них появилось целое государство, они, конечно, облизнулись. Это отличное место распасовки. Значит, они туда идут и говорят: «Не бойтесь, связи международные мы наладим. Вы, главное, тут наращивайте, зигуйте побольше. И тогда мы поднимемся, а поднявшись, мы дальше вам окажем помощь». Это тяни-толкай, это пинг-понг: вы нам — мы вам.

А теперь Трамп и все прочие говорят: «Мы вам денег платить не будем, а вы армию поднимайте и все прочее».

Правые говорят: «Ну вот, ну теперь и нас наконец-то с поводка спускают! Ну так хорошо, мы будем бороться с русскими, останавливать эту угрозу, ужас — Россия с Китаем, все! Ну надо ядерное оружие! И вы восстановите дух Бусидо в Японии, восстановите нас в Германии».

Дальше, поскольку эти левые — это же не Тельман и не Димитров, это выродки, это же… Ну, назвать троцкистами — обидеть Троцкого — тоже личность с каким-то нахрапом, волей, мускулатурой. А это — выродки. Значит, подавить их гораздо легче. Нота простая: они поддерживают мигрантов, а мы не поддерживаем. Все! Уже достаточно для того, чтобы начать международный разворот, операцию «Аквитания», в которой Зеленский неожиданно получил роль главного распасовщика.

Тогда возникает вопрос, куда это все идет и чего, собственно говоря, хочет Трамп. То, что Вэнс хочет победы правых сил, очевидно… И вот все время я подчеркиваю, что уж совсем у меня нет правых симпатий. Я советскую модель считаю действительно весьма и весьма глобально значимой, и сейчас глобально значимой — и восхождение человека, и гуманизм, и все остальное. Короче, нет у меня этих симпатий. Но когда ты видишь левых выродков, то у тебя невольно возникает какое-то чувство, что эти (правые) получше. Даже у меня. А все остальные, кто здесь есть и кто достаточно долго взращивал тут тоже все на антисоветских дрожжах, они-то прямо кидаются в объятия всему этому.

А это те же объятия, что пакт Молотова — Риббентропа. Это начальные объятия с немедленным переходом в войну. Все, что готовится — это правая радикализация для войны против нас. Нет нам места в этом праворадикальном пласте. Нет. Оно исчезнет в момент, когда карты будут открыты. И оно уже исчезает.

Если уже кто-то говорит, что не простим победу над Наполеоном, то уж над Гитлером тем более. Уж если правый радикализм начал крутиться, то он будет крутиться отсюда и до конца. Рано или поздно будет вот это. И сколько ты под них ни пытайся подстроиться, сколько ты ни говори, что мы братья, что у нас единый интернационал, — они победы над Гитлером не простят. Это люди с обостренным историческим сознанием, при том что у нас это сознание притупилось.

Нам придется, если мы готовимся к крупным неприятностям, так или иначе осмысливать советскую карту. Как именно ее разыгрывать, до какой степени, в какой модификации, с какими «да, но», с какими фигурами, значимыми, незначимыми. Но уже же понятно, что Сталин выходит на первое место. И тогда можно сказать: «Сталин — да, Троцкий — нет». Где там Ленин — вопрос сложный, он основатель государства. Не так-то просто с этим разобраться. Но, в принципе, никуда ты от этого не денешься. Потому что против тебя будут играть обратную карту. И тебя внутрь не пустят.

Сколько можно повторять простейшие вещи, которые наши не понимают? Сначала все русские — либеральные, уж тем более еврейские и прочие — все считали, что их сейчас Европа примет. Я говорю: «Чем лучше вы говорите по-английски, тем в большей степени вы евреи и русские, и вас посадят первым. Им это не нужно. Они воспринимают это как вызов и плевок в себя. Европоподобное существо». Понимаете? Теперь тут есть желание разыграть какое-то националистически подобное существо. Чтобы его вкусно съели на Западе. Что это пройдет. Дескать, мы ваши. Сначала говорили: «Мы ваши либералы». Гайдар и так далее. Теперь — «мы ваши ультраправые». А их от этого тошнит в любой упаковке. Все наши им чужие.

И тут возникает еще один далеко не снятый с повестки дня вопрос. Это белая эмиграция.

У меня отец из очень бедной кавказской деревни, он стал профессором, зав. кафедры, воевал в Финскую, в Великую Отечественную, все такое. А мои родственники по материнской линии — они из достаточно именитой провинциальной аристократии, которая перешла на сторону большевиков в значительной части, кто-то более-менее искренне — мой дед был расстрелян в 1938 году. А кто-то там, его родственники, держали камень за пазухой. Но все терпели, жили здесь. И какое-то положение занимали.

Но там-то, в эмиграции, все было ясно. Либо ты идешь на глубокую дружбу с ЦРУ, либо ты рантье в лучшем случае, а в худшем — водитель такси. Там очень быстро вопрос встал ребром. Кто-то не захотел с нацистами. Ну не с нацистами, так с цэрэушниками, но с кем-то, иначе ты там не нужен. А когда ты там окажешься в этой конфигурации, то видишь, что прорабощенные-то народы прорабощены вовсе не коммунизмом, как это говорится, они русскими «порабощены». И никакой идеи о том, что русский народ порабощен коммунизмом, на Западе нет. Русский народ — поработитель. А кто создавал эти конгрессы порабощенных народов? Кто в основном? Украинцы. Конкретно Стецько, Добрянский. Это долгоиграющая история.

С ними-то как и кто хочет войти в какие композиции? В том-то история и была, что каким-нибудь Армениям, Азербайджанам, каким-то еще государствам, в которых были какие-то фашистские отщепенцы, им можно было еще хоть сказать: «Но вы зато получите некую национальную самодостаточность». Какую они получили самодостаточность, мы все видим. Это колонии тех или иных западных или восточных стран. Это все понятно. Но им хоть это сказать можно было.

А русским-то никто не говорил ничего. Они-то должны быть просто ликвидированы как государство. Им никто никакого государства «за нашу и вашу свободу» не обещал. Идешь ты к черту, и твоя свобода, а наша, эстонская — да, но только на твоем трупе.

Эту логику высшую, дирижировали которой в существенной части украинцы — и через Америку, и через Канаду, и другими способами, — никто до конца не видит. Никто не хочет протянуть нити украинской игры из советского периода и досоветского в то, что сейчас происходит там. А это одно и то же. Это единая история создания так называемого ВАКЛа (Всемирной антикоммунистической лиги) и прочих структур, в которой говорим «антикоммунистическое», имеем в виду «антирусское».

А тут русские говорят: «А мы сами антикоммунисты». — «Да пошли вы вон с вашим антикоммунизмом». — «Вот он какой у нас, такой замечательный». — «Фи! Стыдно слушать». Раз русский, значит Commie. И десять раз он будет кричать, что он Anticommie, а его не слышат.

Это ось украинской игры. Они прекрасно понимают, что чем больше они фашизируются, тем в большей степени выполняют главный заказ совсем высоких сил на фашизацию Европы. Они должны стать разносчиком этой фашизации Европы всеми возможными средствами.

«Русские напали, они нападут и на вас!» Они все время должны орать: раз на нас напали, то и на вас нападут. Правильно? А чем в их понимании другие отличаются от них? Нападут, нападут. Нападут — надо защищаться. Защищаться — нужны бабки и консервативные идеологии. Консервативные идеологии становятся идеологиями воскрешения нацистских лидеров Европы. Все, кто там есть, — они будут воскрешены.

А вот тут проблема Польши встает очень странным образом. Польша все-таки слишком сильно пострадала от нацистов, и ей воскрешение европейского нацизма с очевидно германским лицом — как-то они поеживаются от этого. И вот это поеживание и есть эти «ой, ну зачем уж прямо Бандеру», «уж ну хватит, ну мы же договаривались», «ну будьте цивилизованными людьми». Это разговор о том, что вы же нас тоже в эту фашизацию не примете, в лучшем случае в качестве варшавского губернаторства. А мы-то так не хотим!

Тогда возникает конфликт между Украиной, которая нацификации хочет, и Польшей, которая ее побаивается. Пилсудского, конечно, хочется, русофобии хочется. А так уж прямо начнем зиговать — ну, а вдруг нас не примут!

А когда говорим в таком случае, кого боится Польша, то ведь не Украины, а Германии. Германии она боится люто. Люто!

Значит, как только появляются люди с исторической памятью о том, что такое тевтоны и как это все происходит, и также с памятью о шведах и так далее, поляки начинают поеживаться.

А кто боится на самом деле слишком сильного подъема Германии? Англичане прежде всего. Потому что это означает какую-то консолидацию континента. Они ее не хотят.

Ну и с американцами вопрос сложный. Чего хочет господин Трамп — это вопрос сложный. Главное, что он ли чего-то хочет или им вертят, и что там происходит в целом с этим. Кто там стоит еще выше-то в этой системе управляющих и управляемых? Но в любом случае начинаются терки. Триморье — кто главный? Это идея Пилсудского.

Теперь Украина. А Украина понимает, что такое Польша — «если я встану, то ты ляжешь». Польша — это претензия на полное господство над Украиной, личное. Тогда она, Украина, начинает смотреть в другую сторону и искать себе каких-нибудь антипольских союзников.

Дальше начинается вопрос о Британии и Ватикане.

И тогда мы видим, что радикализация на Украине и политические терки, которые там происходят, — они идут вокруг простого вопроса: кто утвердится в виде фюрера? Не в виде демократического лидера. Как сделать так, чтобы уже окончательно свернуть всю эту гадость под названием «даже остатки демократии», а также расследование того, сколько когда-то Миндич (или не Миндич) крал вместе с Ермаком, и выдвинуть что-то другое?

И Зеленский говорит военным: «Возьмите меня. Я делаю все, что вы хотите. Уважаемое меньшинство, сделайте меня диктатором! Под какой сурдинкой — ладно, я как-нибудь там что-нибудь сгоношу на этих урнах, то, се, пятое, десятое». А когда можно всерьез, совсем всерьез перейти от каких бы то ни было реликтов демократии, — которых, конечно, нет уже на Украине, но все-таки — к совсем откровенной форме? Только при увеличении военного воздействия.

40 дней принуждения России к миру: «Сейчас мы принудим. А ну-ка, приезжать туда, куда я говорю, действовать на моих условиях!» Это что означает все? Что любой ценой, в том числе и через тяжелые ракеты, нужно добиться того, чтобы война усилилась, чтобы она нарастала и нарастала.

А дальше возникает еще один общеевропейский и мировой вопрос. Мы пока что еще преувеличиваем буквальную роль БПЛА в будущем вооруженных сил. Ну это планер с прикрученной гранатой, которая отстегивается, когда нажал на кнопку. Не будем говорить о том, что без космоса это не работает, без всего остального. Но это пока что. А с точки зрения философии войны заявлено главное: мы можем воевать без людей, с минимумом людей. И конечно, если то, что было в начале, это клуб любителей планерного спорта с гранатами Ф-1, то теперь-то это уже многотонные заряды и действительно серьезная система управления.

Мы будем воевать без людей, а Европа только этого и хочет. Потому что никаких европейцев она под Украину не отдаст убивать. Это еще не скоро возникнет ситуация, когда европейцы начнут умирать — как люди. А вот изготовить эти все устройства и насытить их электроникой — почему бы нет? А тогда сегодня эти устройства в воздухе. Завтра или уже сегодня они под водой. Дальше они в виде танков и чего-нибудь еще. И мы постепенно двигаемся к новому контуру войны. Причем очень быстрыми темпами.

А применительно к новому контуру войны все определяется восстановлением и наращиванием нашей военно-технологической мощи. Мы сильно в этом направлении просели. Очень долго господствовала — не буду говорить, насколько она хорошая или плохая — концепция, что мы будем нефть продавать, а все купим, потому что глобальный рынок. Ничего мы не купим. Мы слишком долго готовились сами к тому, что мы в эту Европу войдем, под ее стандарты приспособимся. А теперь все это надо отменять.

И это ведь не только в сфере деклараций придется делать. Когда прошла гражданская война, варвары в лучшем смысле слова, люди снизу, такие, как мой отец, пришли страстно учиться в Москву. Вся русская профессура работала. Прошли несколько лет Гражданской войны, и никуда она не уехала. Резерфорд предложил Капице все возможности в Лондоне, Кавендишская лаборатория Кембриджского университета, все что угодно — Капица приехал сюда. Потому что здесь условия были лучше для науки.

Я знал почти всех академиков старой формации. Никто из них ни слова против Лаврентия Павловича Берии не говорил. Потому что они все были там, включая Сахарова. А что, Сахаров не был фактически генералом МГБ? А кем он был — с водородной бомбой? Он не при чинах был? И они все знали, какие им условия обеспечивают — любые.

Короче, профессора были. А те, кто вот это все: «мы оплакиваем», «не оплакиваем», — этот философский пароход… То есть хочу обратить внимание на два обстоятельства. Что это же в нем не химики, не Вернадский в нем ехал и не Зелинский. В нем ехали философы, про которых сначала в советское время говорили «ой-ой, мы сейчас их возьмем на вооружение». А когда рухнул Советский Союз и началась постсоветская история, про этот Серебряный век не вспомнил никто! Вообще. Вот когда ему сказали «идешь ты на три буквы», так это когда кончился коммунизм. Кроме Пиамы Павловны Гайденко, которая написала книгу, и которая перед этим, если мне не изменяет память, вполне сочетала философскую деятельность с деятельностью в парткоме, — кроме нее никто больше ничего не сделал. Их забыли тут же.

Значит, этот фактор исчезновения философов, про который я говорю, что не надо было этого делать, но все равно, — мы его сильно преувеличиваем. А все техническое осталось, советская власть в них вцепилась зубами. Голодно, не голодно, хоть сколько-нибудь дадим, только бы сохранить. Можно говорить о Ленине, Сталине и всех прочих все что угодно. Они достаточно жестокие люди, и восхвалять их бесконечный гуманизм как-то тоже странно, честно говоря.

Я знаю, у меня было семейство знакомых, которые разволновались, когда узнали, что Ленин в половодье зайчиков веслом убивал вместо того, чтобы спасать их, как дед Мазай. Я говорю: «Он людей убивал, причем тут зайчики!» Но то, что там была фантастическая страсть по техническому прогрессу — это очевидно. Все эти ГОЭЛРО и так далее.

Говорить, что это люди, которые ничего не понимают, блогеры… Когда Красин разругался с Лениным по поводу богостроительства и отзовизма (он не считал, что в Госдуме должны быть большевики), Сименс и Шуккерт взяли его младшим инженером, и он через пять лет стал одним из совладельцев компании, которая была все равно что сейчас Рокфеллер. Потом по зову Ленина приехал. Это был один из лучших инженеров. Глеб Кржижановский был таким же. Их было много.

Теперь будет труднее учить. И для того, чтобы это сделать, нужно готовить учителей. Потому что учителя, которые были, они за сорок лет либо ушли, либо находятся уже не в самом кондиционном состоянии. А дальше был обрыв.

А война нам предстоит сильно технологическая, совсем другая, чем думали. Американцы же на это тоже напоролись. Они ставят свой авианосец, гигантская чушка: «У нас есть авианосец». — «Плевать на твой авианосец!» Выскакивает какой-нибудь катер с гиперзвуковой ракетой или что-нибудь там из-под воды — и все!

Нам надо менять концепцию флота, концепцию ПВО, концепцию авиации. Нам все придется менять. Нам придется менять облик сухопутных сил. Как-то исподволь это идет.

Я же не могу сказать, что все опустили руки и сидят. В России так никогда не будет, никогда. Всегда найдутся люди, которые на свой страх и риск будут что-нибудь делать, отнюдь не обязательно как волонтеры. Какой-нибудь комбат, какой-нибудь комполка, не знаю кто. Какие-то люди на гораздо более высоких чинах всегда будут дергаться.

Армия — очень консервативная структура, и упрекать ее в том, что она не дергается, нельзя. Ее вообще ни в чем нельзя упрекать, во-первых, потому что она воюет, а во-вторых, потому что ее довели до того состояния, которое требовалось при вхожденческой модели. Не армия ликвидировала три четверти своей ПВО — было приказано ликвидировать, потому что якобы бомбить не будут.

Но ведь все равно всюду придется поднимать все это заново. А как ты поднимешь этот престиж, если все время продолжает говориться, что самое главное — личное благосостояние, а все остальные слова повисают в воздухе, ибо практика такова? Украинцев дрессируют на это. Европейцы говорят просто: вот вам люди, кроме иностранного легиона — фигу. А технику — пожалуйста. Мы на вас ее будем отрабатывать, давайте?

И тогда получается, что эта военная новизна — она подползает, подползает, подползает к нам. И на нее надо ответить! А это невозможно сделать без каких-то системных трансформаций — спокойных, никакого отношения к никаким революционным порывам не имеющих, но жестких и, главное, ориентированных на завтрашний день.

Тут я услышал от некоторых наших представителей финансового мира, что у нас горизонт планирования нулевой и что мы должны думать только о сегодняшнем дне. Так не получится, господа. Придется планировать, придется прогнозировать и придется думать о том, что будет через десять лет, если хотеть, чтобы здесь было государство. Оно будет другим, потому что мир стремительно меняется.

А соединение технотронной силы с натуральным фашизмом, соединение техноармии с Тилями, Карпами и всеми прочими — это страшный вызов. И именно он идет с Украины, он! Пока что он не имеет масштабного характера. Но достаточно видеть, как это движется, и представить себе, что будет через пять лет, для того чтобы начать действовать уже сегодня.

Все эти украинские дергания — это фюреризация. Фюреризация и армейская технократизация вместе. А это все будет разноситься по Европе, и фюреризация пойдет в Европу. И когда все это сомкнется — а оно сомкнется и на юге, и в Японии, — тогда окажется, что русским надо очень сильно мобилизоваться, чтобы выжить. И обсуждать надо сейчас не разницу между вариантами жизни — «мне так хочется жить, а не этак» — поздно, а разницу между жизнью и смертью.

И я верю, что выбор в пользу жизни будет сделан. Россия действительно, — я говорил, меня осуждали за это, — это самая живая страна белой расы. А что, белой расы нет? Потом, я же не говорю «самая умная», «самая великая». Самая живая! Ну видели мы Европу. Может, американцы поживее — хуже знаю. Можно ли называть Латинскую Америку белым континентом? Это вопрос очень сложный.

А здесь жизнь есть. И когда станет ясно, что выбирать приходится между нею и смертью, выбор будет сделан. Он делался не раз в истории и будет сделан снова.

Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот анализ и разбор.

Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени» был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». До новых встреч!

Сергей Кургинян: Спасибо!