Что такое сон
ИА Красная Весна публикует перевод статьи «Что такое сон» Владислава Вязовского, профессора физиологии сна и преподавателя медицины в Оксфордском университете, вице-президента Европейского общества исследований сна, вышедшей 14 октября 2025 года в журнале Aeon.
Спустя десятилетия исследований до сих пор нет четкого научного консенсуса по поводу того, что такое сон и зачем он нужен. Однако всякий раз, когда сон становится темой обсуждения, разговор быстро сводится к его необходимости и важности. Популярные СМИ напоминают нам о том, что может и обязательно пойдет не так, если мы не будем высыпаться, и дают какие-то советы по преодолению бессонницы. Обсуждая сон исключительно с утилитарной точки зрения, нам навязывают идею, что сон существует исключительно для нашей непосредственной выгоды. Неужели это всё, что мы хотим знать о трети нашего существования? Сон — это, пожалуй, самое большое слепое пятно или, если хотите, самый длинный слепой участок нашей жизни. Естественно, последствия сна для здоровья и общества огромны: от техногенных катастроф, вызванных усталостью, до лишения сна как формы пытки или оружия войны и до нарушений сна, некоторые из которых причиняют столько страданий, что соперничают с хронической болью. Однако, на мой взгляд, говорить о том, что сон важен, — значит полностью упускать суть. Сон — это самый странный опыт, который происходит с каждым из нас вопреки нашей воле каждый день.
Несоответствие между старыми вопросами о сне, остающимися открытыми столетиями, и новыми, всё более совершенными технологиями, применяемыми для их решения, постоянно увеличивается. Преобладает мнение, что сон обеспечивает некое восстановление мозга или тела: то, что выходит из равновесия в бодрствовании, почти волшебным образом перенастраивается во время сна. В центре этой концепции находится спящий человек, одинокий изгой, запертый в постоянном, неумолимом цикле сна и бодрствования, без надежды на освобождение (за исключением смерти). С момента открытия глаз часы начинают тикать, и за каждую минуту бодрствования приходится платить цену, которая измеряется точно пропорционально нарушению режима бодрствования. Как змея, пожирающая свой хвост, бодрствование и сон пожирают друг друга в бесконечном цикле, без начала и конца. Нет пощады, и недостаток сна можно восполнить только сном. Образ горящей со всех концов свечи остается актуальным.
Несмотря на огромные технологические достижения последних лет, экспоненциальный рост нашего понимания природы и космоса, а также значительные прорывы в биологии и медицине, до сих пор не существует единой теории сна. И я начинаю задумываться — не пора ли сделать шаг назад и поискать другой подход.
Я предлагаю взглянуть на сон с точки зрения инопланетянина. Представьте себе нашу планету Земля из космоса и попытайтесь представить все организмы, населяющие ее в наши дни: растения, грибы, бактерии, насекомые, млекопитающие, птицы, рыбы — сферу, кишащую жизнью. Если бы вы хотели как-то измерить всю эту биологическую активность, представьте себе этих существ, бегающих, плавающих, летающих, строящих гнезда или роющих норы, мигрирующих, охотящихся, питающихся, пьющих, спаривающихся, ухаживающих за молодняком и даже играющих. Земля, проявляющая себя бесчисленными способами, природа в действии, жизнь через движение, в разных пространственных и временных масштабах. Трофические цепочки и многослойные сети организмов, взаимодействующих, обменивающихся энергией, материей и информацией, существующих и развивающихся вместе. Поразительно, но последнее, что приходит на ум при виде этой картины — если вообще что-то приходит, — это сон. Попробуем преодолеть это, и в своем воображении сделать сон видимым — как своего рода негативное изображение активности, где действие скрыто, а всё, что можно увидеть, — это неподвижность. Появится новое видение, такое же богатое и динамичное. Мы живем на полуспящей планете, где, если говорить только о нашем виде, в любой момент времени могут спать около 2 миллиардов человек.
Почему сон, который буквально происходит ежедневно в планетарном масштабе, так часто воспринимается как нечто само собой разумеющееся и не только большинством людей, но даже учеными? Возможно, потому что его суть, его ключевое свойство заключается в том, что он неуловим, невидим? Сон — это невидимость, уединение, отсутствие внимания, наша тайная, вегетативная жизнь, чистое бытие вне водоворота взаимодействия. Неудивительно, что, повторяя мнение Аристотеля о сне как о «лишенности бодрствования», сон обычно определяется не тем, чем он является, а тем, чем он не является. Это отсутствие движения, действия, реакции, отключение от мира, бездействие, по крайней мере с точки зрения наблюдателя. Когда любой организм спит, он как бы уходит в отпуск: он перестает взаимодействовать с окружающей средой, уходит из действия, а также дает пространство другим. Сон, за исключением кошмаров, — это единственное время, когда мы находимся в мире с самими собой, забывая о боли и страданиях, а также о внешнем мире, поскольку мы оставляем его в покое, чтобы он мог отдохнуть от нас. Это благословение как для спящего человека, так и для планеты Земля.
Определение сна никогда не было точной наукой. Шотландский врач и философ XIX века Роберт Макниш считал сон «промежуточным состоянием между бодрствованием и смертью: бодрствование рассматривается, как активное состояние всех животных и интеллектуальных функций, а смерть — как их полное прекращение». Аналогичным образом, согласно физиологу Александру Филлипсу Уилсону Филлипу, писавшему в 1834 году, что сон — это временное прекращение жизненных функций, а смерть — просто их постоянное прекращение: «Смерть от старости… буквально является последним сном, не отличающимся никакими особенностями». Интересно, считается ли эта точка зрения устаревшей или к ней всё еще относятся серьезно. Иначе почему на надгробных надписях так часто используется эвфемизм «успение» для описания смерти? «Она уснула в возрасте 84 лет».
Хотя естественно думать, что во время сна реактивность значительно ослабляется, это не вполне так.
В науке о долголетии существует идея, что старение и смерть имеют эволюционные преимущества, перевешивающие предполагаемые выгоды бессмертия для отдельных индивидов. Согласно этой идее, иногда называемой альтруистическим старением или, более технически, запрограммированным старением, смерть обновляет популяцию, предотвращает истощение ресурсов и улучшает адаптацию видов — всё это на благо группы и в конечном счете вида, а не отдельных особей. Любопытно, что некоторые из этих аргументов можно применить ко сну. Просто представьте себе влияние сна на уровне любой экосистемы, выходящее за рамки отдельных организмов. Циклы сна и бодрствования формируют структуру сообщества, влияют на взаимозависимость между видами, определяют, как взаимодействия между организмами варьируются во времени и пространстве, изменяют окружающую среду, создают временные ниши, сводят к минимуму конкуренцию за ресурсы и многое другое. С этой точки зрения легко увидеть, что сон имеет важный надиндивидуальный уровень, влияющий на динамику и стабильность экосистем и, следовательно, представляющий собой важную движущую силу эволюционного процесса. Одно из интересных следствий этого понимания заключается в том, что отдельные индивиды не обязаны осознавать, почему они спят определенным образом, поскольку смысл сна не заключается (или не только заключается) в нашей непосредственной пользе. Другими словами, сон нужен отдельным организмам, но в конечном итоге он нужен будущим поколениям, сообществу, виду.
Тем не менее наши классические критерии определения сна ориентированы сугубо на индивида. К ним относятся неподвижность или покой, типичная (обычно горизонтальная) поза тела, определенное место для сна, повышенный порог пробуждения/реактивности и быстрая обратимость состояния. Эти идеи перекликаются с ранними попытками определить бодрствование и сон, наподобие предложенной доктором Стэнклиффом еще в 1810 году, когда он заявил:
«Состояние, в котором наши восприятия ясны и в котором мы управляем произвольными движениями мышц в соответствии с волей, — это состояние бодрствования; состояние, в котором мы не воспринимаем (внешние объекты) и не способны производить движения по воле, называется сном».
В современной терминологии сон ассоциируется с повышенным «порогом возбуждения», который, другими словами, означает относительную отключенность от окружающей среды, от «внешних объектов» вокруг нас. Один из способов измерить порог возбуждения — применить стимул возрастающей интенсивности, чтобы определить уровень, при котором возникает поведенческая реакция. Хотя естественно думать, что во время сна реактивность значительно ослабляется, это не совсем так. Нервная система на самом деле очень отзывчива даже в состояниях, которые обычно считаются связанными с отсутствием реакции, хотя неясно, с какой целью. Например, недавние исследования описывают четкие реакции мозга на сенсорные стимулы не только во время сна, но даже во время глубокой анестезии, без каких-либо явных реакций и без воспоминаний о встрече со стимулом после пробуждения. Нельзя не учитывать неудобную возможность того, что мы на самом деле можем испытывать мучительную боль под наркозом во время хирургической операции, которую мы каким-то образом стираем из памяти после пробуждения.
С другой стороны, когда мы бодрствуем, мы проводим значительное количество времени либо блуждая мыслями, отключаясь от окружающей обстановки, либо находясь в состоянии повышенной связанности и гиперреактивности, часто по отношению ко многим вещам одновременно. Возможно, это радикально отличается от того, как бодрствовали наши предки, которые, вероятно, сосредоточивались только на одной вещи единовременно, и только если она была действительно важной и настоящей, достойной внимания. Согласно одной из теорий, в интересах организма — оставаться в неведении, и сон существует для того, чтобы не дать нам приобрести ненужные знания. Это больше не относится к нам. Поразительной особенностью нашего современного бодрствования является не только то, что мы уделяем внимание и учимся тому, что нам на самом деле не нужно, в ущерб сну, но и то, что, бодрствуя, мы часто имеем дело с простыми проявлениями или представлениями реальности — как отмечает Ги Дебор в книге «Общество спектакля» (1967) — лишенными аутентичности в восприятии.
Развивая эту мысль дальше, полезно рассмотреть, как определяющие критерии бодрствования и сна могут быть применены в других контекстах — например, к растениям или к органам нашего тела, которые, казалось бы, постоянно активны, таким как сердце и легкие. Отдыхают ли органы или даже спят? Что это вообще означает? Первоначальное возражение против идеи о том, что все органы в организме выполняют непрерывную функцию, было высказано вышеупомянутым Филиппом в творческой, хотя и несколько сомнительной манере: «...поскольку систола занимает только около трети времени, занимаемого диастолой, из этого следует, что мышечные волокна сердца находятся в состоянии бездействия 16 из 24 часов… Мышцы дыхания, разумеется, отдыхают в той же пропорции». Сейчас мы знаем, что всё гораздо интереснее и сложнее. Например, физиологические механизмы ритмической электрической разрядки сердца фундаментально схожи с ритмами сна в головном мозге, а дыхание может даже «увлекать» мозговые волны во время сна.
Возьмем другой пример сна и анестезии у растений. Одно из первых упоминаний об этом относится к Карлу Линнею в XVIII веке, использовавшему критерии способности двигаться или чувствовать для классификации живого и неживого, растений и животных. Представление о том, что растения не двигаются, конечно же, ошибочно, они просто двигаются медленно и несколько своеобразно. Кроме того, хотя у растений нет нервной системы в традиционном смысле, это не означает, что у них нет некоторых механизмов клеточной сигнализации и коммуникации, общих с животными, в том числе даже потенциалов действия, аналогичных тем, которые используются нейронами для обмена сигналами в мозге. Идея цветочных часов, основанная на ежедневной регулярности «сна» растений, или somnus plantarum, как назвал ее Линней, предвосхитила появление и торжество хронобиологии — науки о циркадных ритмах, молекулярные механизмы которых принесли Джеффри Холлу, Майклу Росбашу и Майклу Янгу Нобелевскую премию по физиологии и медицине 2017 года.
Лишь вопрос времени, когда опрыскивание газонов эфиром перед стрижкой будет считаться этичным.
Хотя Чарльз Дарвин известен в основном своей теорией эволюции, он уделял значительное время и усилия изучению поведения растений. В своей книге «Сила движения растений» (1880), написанной в соавторстве с сыном Фрэнсисом, Дарвин обсуждает различные тропизмы (рост в определенном направлении) и так называемые настические движения у растений, например никтинастию, которая включает в себя открытие и закрытие цветов. В своей книге Дарвины сразу же отмечают: «Вряд ли кто-нибудь предполагает, что существует какая-либо реальная аналогия между сном животных и сном растений, будь то листьев или цветов», однако затем они продолжают использовать терминологию сна при описании поведения растений на протяжении всей книги.
Вопрос о том, могут ли растения бодрствовать и спать, до сих пор остается спорным, но уже давно было замечено, что растения можно обезболивать. По словам французского физиолога XIX века Клода Бернара, «то, что живо, должно чувствовать и может быть обезболено, все остальное мертво». Он заметил, что при нанесении эфира на «чувствительное» растение Mimosa pudica временно снижалась его способность двигаться в ответ на прикосновение, подобно тому, как животные реагируют на введение наркоза. Вероятно, лишь вопрос времени, когда будет считаться этическим императивом вводить местную анестезию фруктовым деревьям перед обрезкой или даже опрыскивать газоны эфиром перед стрижкой. Но в любом случае необходимы дальнейшие исследования, чтобы определить, почему и в какой степени анестезия делает растения невосприимчивым, или, в более общем плане, является ли движение растений целенаправленным поведением, связанным с каким-то видом сознания, или чем-то, сходным с хождением во сне.
У людей существует особый ряд нарушений сна, называемых парасомниями, или аномалиями поведения во время сна, среди которых наиболее распространенными являются лунатизм, ночные кошмары и спутанность сознания при пробуждении. Разновидности парасомний различаются в зависимости от времени суток и фазы сна, в которой они возникают. Некоторые парасомнии чаще встречаются в детском возрасте, а некоторые, такие как расстройство поведения в фазе быстрого сна, служат довольно точным предсказателем болезни Паркинсона. Хотя действия, совершаемые парасомниками, часто безвредны, некоторые из них могут включать сложные и опасные действия — от нанесения ударов себе или партнерам по постели до, в некоторых случаях, изнасилования и даже убийства.
Для рассмотрения таких дел недавно появилась новая подспециальность на стыке науки о сне и права — судебная медицина сна. Так называемое правило Макнотена иногда применяется в случаях, когда подсудимый утверждает, что преступление было совершено невольно, во время сна и в состоянии неосознанности. Эта правовая норма названа в честь Дэниела Макнотена, шотландского токаря по дереву, пытавшегося в 1843 году убить премьер-министра Великобритании в результате параноидальных мыслей о том, что правительство тори замышляет против него заговор. Макнотен не знал или не мог понять, что он поступает неправильно — это и есть суть бреда, и именно поэтому он был оправдан как невменяемый (в случаях невменяемого автоматизма лица все же могут быть признаны виновными и помещены в психиатрическое учреждение). Сомнамбулизм, напротив, является примером непсихического автоматизма, и если преступление совершено во время сомнамбулизма, то обвиняемый, скорее всего, также не будет признан виновным.
Важная головоломка для правовой системы возникает, когда несчастный случай или преступление связаны с измененным состоянием сна (или бодрствования), вызванным алкоголем или даже прописанными лекарствами, такими как снотворные. В любом случае такие условия представляют собой чрезвычайно интересную задачу не только для юристов, но и для нашего научного понимания сна, когда реакции на внешний мир или взаимодействие с ним, по традиционному определению, должны быть приостановлены.
Что происходит внутри спящего мозга во время обычной ночи и что мы можем узнать из его изучения, чтобы объяснить изменения в нашей реакции на внешний мир или возникновение смешанных состояний, таких как сомнамбулизм, сонный паралич, осознанные сны или внетелесные переживания? Важные ранние идеи были представлены в работах американского ученого, юриста и предпринимателя Альфреда Ли Лумиса, который в конце 1930-х годов опубликовал несколько статей о ритмах мозга во время сна.
Мотивацией для его работы было «разработка усилительной системы, специально предназначенной для точной регистрации необычных типов потенциалов, возникающих во время сна», и «сопоставление их с движениями, сновидениями и внешними стимулами, воздействующими на спящего субъекта». Помимо описания различных состояний сна, в том числе того, что позже стало известно как фаза быстрого сна (REM), или парадоксальный сон, Лумис описывает несколько типов мозговых волн, характерных для определенных состояний, в том числе медленные волны — электрические явления, происходящие с частотой 1–2 Гц (несколько медленнее или быстрее, по мнению разных авторов) и считающиеся фундаментально важным типом мозговой активности во время сна. Медленные волны, доминирующие в фазе сна без быстрого движения глаз, соответствуют общим кратковременным паузам в электрических разрядах нейронов, «миганиям», как бы в нейронной активности. Они не происходят с одинаковой частотой в течение всей ночи, и их появление коррелирует с повышенным порогом возбуждения, о котором уже упоминалось выше.
В 1885 году в журнале Hall’s Journal of Health было опубликовано, что кривая, отражающая «определяющий признак пробуждения сознания» в ответ на слуховую стимуляцию, демонстрирует характерную динамику в течение ночи, указывая на снижение возбудимости в первой половине сна. Аналогичную динамику заметили в 1937 году, дополнительно отметив связь между «глубиной сна» и медленными волнами электроэнцефалограммы (ЭЭГ). Следует с осторожностью подходить к метафоре «глубина сна», которая широко используется для обозначения не-REM-сна, но может вводить в заблуждение по нескольким причинам. Например, сон может быть столь же «глубоким» в фазе быстрого сна, если измерять его по порогу возбуждения, как и во время фазы медленного сна, а более поздние исследования показывают довольно слабую корреляцию между объективно измеренной «глубиной сна» и тем, как ее «субъективно» воспринимает спящий человек. Опять же, подлинность сна как реального опыта слишком часто легко заменяется произвольными показателями и сомнительными метафорами, сводящими сон к получению «измеримого хорошего сна» любой ценой.
Другое интересное наблюдение, сделанное совсем недавно, заключается в том, что, хотя медленные волны ЭЭГ во время сна коррелируют со снижением возбудимости, эти же самые медленные волны могут быть легко вызваны внешними стимулами. Один из способов проиллюстрировать это: если я постучу в дверь вашей спальни, пока вы спите, и если на вас будут надеты электроды ЭЭГ, я, вероятно, увижу «вызванные» медленные волны, точно следующие за звуками, в то время как восприятие останется подсознательным. Непосредственным и очень востребованным применением этой особенности сна является разработка технологий стимуляции мозга для улучшения или усиления сна с целью улучшения его качества, особенно в случаях, когда он недостаточен или нарушен, и даже в качестве меры противодействия возрастным формам деменции и другим нейродегенеративным расстройствам. Ученые стремятся создать так называемые стимулирующие устройства с «замкнутым контуром», которые отслеживают активность мозга и применяют стимулы, такие как импульсы прямой стимуляции мозга или звуковые щелчки, в определенной фазе спонтанных медленных волн для усиления активности. Эта идея несколько противоречит интуиции, но есть веские доказательства того, что, оказывая легкое воздействие в нужное время, можно эффективно стимулировать мозговую активность и усилить медленную волну, имитируя состояние в начале ночи, когда медленные волны естественным образом наиболее сильны.
Возможно, мы никогда не бываем полностью бодрствующими или полностью спящими, а всегда находимся где-то на этом спектре.
Интерес к нефармакологическим методам лечения нарушений сна возрос в результате несколько ограниченного успеха фармакологических средств, способствующих засыпанию. Очевидно, что сон был одной из первых задач, поставленных перед медицинской химией в середине прошлого века. Не считая популярности опиума, вещества, обладающего virtus dormitiva в пьесе Мольера «Мнимый больной» (1673), первый прорыв произошел с синтезом бензодиазепинов Лео Штернбахом — польским ученым, родившимся в Австро-Венгерской империи в 1908 году, который получил степень фармацевта в Львовском университете, ныне находящемся на территории Украины. Бензодиазепины стали одними из самых часто назначаемых лекарств в истории: ежегодно назначаются миллиарды доз валиума (названного от латинского valere — «быть здоровым»), а более короткодействующие аналоги с меньшим количеством побочных эффектов широко используются и сегодня.
Бензодиазепины и подобные соединения обычно действуют как так называемые «аллостерические модуляторы» определенного типа ингибирующих рецепторов в головном мозге, которые обычно стимулируются нейромедиатором под названием ГАМК. Как именно это приводит к седативному эффекту и засыпанию, определить сложно, учитывая, насколько широко ГАМК распространена в головном мозге, но были достигнуты значительные успехи в определении конкретных мест ее действия и соответствующих клеточных механизмов. Примечательно, что если внимательно посмотреть на мозговые волны во время сна, вызванного обычными снотворными средствами, то они не полностью напоминают «глубокий» сон, а вместо этого медленные волны на ЭЭГ уменьшаются. Более поздние разработки в области фармакологического воздействия на сон нацелены на другую систему в мозге, связанную с орексином (также называемым гипокретином), гипоталамическим пептидом, чья связь с нарколепсией, установленная в конце 1990-х годов, стала революционной для этой области. Считается, что антагонизм рецепторов орексина угнетает мозговые цепи, которые держат нас в бодрствовании, способствуя появлению медленных волн и делая сон более «интенсивным» и, возможно, более восстановительным.
Наблюдение, что медленные волны особенно заметны в относительно раннем периоде сна, стало основой для одной из самых влиятельных теоретических концепций в исследованиях сна — концепции гомеостаза сна. Гомеостаз в более общем смысле означает способность системы поддерживать динамическое равновесие своего состояния путем регулирования своих параметров. «Каким-то образом нестабильные вещества, из которых мы состоим, научились поддерживать стабильность», — как выразился Уолтер Кэннон в книге «Мудрость тела» (1932), опираясь на основу, заложенную вышеупомянутым Бернардом в XIX веке, который проводил различие между milieu cosmique — внешней средой, окружающей организм, — и milieu intérieur, или внутренней средой, которая должна оставаться постоянной для живых организмов. Гомеостаз сна в этом контексте, предложенный швейцарским исследователем сна Александром Борбели, описывает наблюдение, что бодрствование связано с накоплением потребности во сне, или давлением сна, которое необходимо компенсировать, спя больше или более интенсивно, чтобы восстановить баланс. Отсюда и гомеостаз.
В ранней литературе, такой как Hall’s Journal of Health 1850-х годов, много наблюдений о том, что «количество отдыха» должно быть «соразмерно нагрузке предыдущего дня», поскольку «чем больше мы работаем, чем больше учимся, тем больше нам нужно сна», и много описаний ужасов, которые следуют, если потребность во сне не удовлетворена: «Если мы пытаемся лишить тело необходимого количества сна, это всегда приводит к слабости тела, безумию ума или преждевременной смерти». В свою очередь отмечалось, что «избыток сна редко бывает вредным. Он ослабляет весь организм, делает человека вялым, тупым и почти глупым», но всё же его рекомендовали как средство, помогающее не заснуть в неподходящее время, например во время службы в церкви: «Мы не знаем другого способа оставаться бодрым во время скучной проповеди, кроме как вздремнуть перед тем, как пойти», и это согласуется с более поздними исследованиями, которые показывают, что дополнительный сон может на самом деле помочь справиться с последующим недосыпанием, что называется «накоплением сна».
То, что происходит в мозге, когда мы испытываем недосыпание, на протяжении десятилетий является предметом интенсивных исследований, в том числе в моей лаборатории в Оксфордском университете. Было отмечено, что медленные волны — потенциалы ЭЭГ, отражающие сон — также довольно часто встречаются в бодрствовании, особенно в таких состояниях, как блуждание мыслей или когда вы устали и испытываете недосыпание. Возможно, это отражает состояние неполного бодрствования, которое часто приводит к ошибкам в суждениях или потере внимания. Это представление поддержало идею «локального сна» — предположение, что сон не является свойством всего мозга, а что спящие и бодрствующие части мозга могут сосуществовать. Может ли человек, который, по-видимому, бодрствует, частично спать и наоборот? Согласно нашему нынешнему пониманию, весьма вероятно, что это происходит не только при сомнамбулизме, когда вы испытываете ночные кошмары или похищаетесь инопланетянами, но и в обычной жизни. Возможно, мы никогда не бываем полностью бодрствующими или полностью спящими, а всегда находимся где-то на этом спектре.
Философы называют такой сценарий проблемой неопределенности, возникающей, когда процесс или явление не могут быть точно определены. Некоторые ученые, изучающие сон, признают неадекватность нашего текущего метода различения бодрствования и сна и уделяют значительное время и усилия решению этой проблемы, особенно когда она имеет важные клинические последствия. Например, если вы страдаете бессонницей или просто не могли заснуть прошлой ночью, это могло быть связано с гиперактивностью некоторых частей вашего мозга. А когда вы чувствуете усталость, возможно, что некоторые части вашего мозга уже спят. Поскольку четких границ между бодрствованием и сном не существует, найти связь между конкретным состоянием бодрствования и сознанием — сложная задача. Сны являются хорошим примером, поскольку установлено, что мы можем видеть сны не только во время фазы быстрого сна, характеризующейся интенсивной мозговой активностью, но и во время более спокойной фазы медленного сна.
Идея «частичной бессонницы», когда «некоторые способности ума… могут засыпать, а другие просыпаться», была впервые выдвинута еще в XIX веке, но оставалась неисследованной на протяжении десятилетий. В 1897 году Мария Манассеина, русский ученый, которая была первопроходцем в области экспериментов по лишению сна, писала, что «ученые, признающие сон за остановку или диастолу мозговой деятельности, ошибаются, так как во время сна мозг вовсе не спит, не бездействует весь целиком, а засыпанию подпадают только те части его, которые составляют анатомическую основу, анатомический субстрат сознания». В свою очередь Джузеппе Моруцци, известный итальянский нейрофизиолог из Пизы, в 1972 году отметил, что «сон касается в первую очередь не всего головного мозга и даже не всего неокортекса, а только тех нейронов или синапсов, которые во время бодрствования отвечают за функции мозга, связанные с сознательным поведением, или имеют к ним отношение».
Сон существует не только для восстановления сил или отдыха, но может быть, по сути, нашим естественным состоянием
В конце XX века эти идеи были развиты и сформулированы в виде комплексной теории американским ученым Джеймсом Крюгером и венгерским нейрофизиологом Ференцем Обалом, заинтересовавшимися связями между регуляцией сна, нейропептидами и иммунной системой. Некоторые из их идей были частично вдохновлены теорией нейронного дарвинизма, выдвинутой известным американским иммунологом и лауреатом Нобелевской премии Джеральдом Эдельманом. Вкратце эта теория гласит, что в мозге выживают или сохраняются только те нейронные связи, которые изначально были многочисленными и эффективно использовались для поддержки функций мозга. Согласно этой идее, неиспользуемые связи ослабевают и в конечном итоге полностью исчезают, оставляя больше места и ресурсов для важных связей и позволяя им выжить, отсюда и название «дарвинизм» (однако есть некоторые очевидные отличия от теории Дарвина).
Зависимость формирования и развития высокопластичных сетей мозга от использования подкрепила идею, выдвинутую Крюгером и Обалом, которые сделали акцент на «нейронных группах» как единицах сна, которые функционируют полунезависимо и инициируют сон в результате предшествующей активности. Эта идея обеспечила столь необходимую теоретическую основу для ранних открытий, предполагающих связь между сном и нейронной пластичностью — способностью нейронов мозга изменяться в результате опыта. В British Medical Journal от 1899 года цитируется доктор Айру Ван Гиссен, который пишет:
«Сворачивая свои щупальца, [нервная клетка] способна выйти из цепи; при их повторном расширении цепь восстанавливается… это сжатие и расширение „руки“ нервной клетки в группах, системах и сообществах клеток мозга, втягивающее ее в цепь передачи нервного импульса или вытягивающее из нее, является окончательным раскрытием тайны целого ряда психических явлений, которые до сих пор казались загадочными в высшей степени».
На протяжении десятилетий идея нейронной пластичности оставалась одним из краеугольных камней современной нейробиологии, и хотя многие «психические явления» до сих пор далеки от полного понимания, связь между пластичностью синапсов и сном остается в центре внимания исследований во многих лабораториях по всему миру.
Идея «локальной регуляции сна» также была связана с ранними открытиями, которые в последнее время привлекают все больше внимания, о том, что сон представляет собой исходное, первоначальное состояние мозговых сетей и даже всего организма. Например, можно имитировать «сон» в лабораторной чашке Петри, выращивая нейроны мозга, полностью вынутые из контекста мозга. Ученые обнаружили, что нейроны не только прекрасно способны выживать самостоятельно, но и находят в себе силы постепенно восстанавливать синаптические контакты. Когда появляется эта новорожденная сеть, она начинает генерировать высокосинхронизированные регулярные схемы электрических разрядов, неотличимые от сна, анестезии или особого типа мозговой активности, называемого tracé discontinu, наблюдаемого у недоношенных детей. Регулярные «спонтанные» всплески нейронной активности, часто сопровождающиеся подергиваниями, типичны для некоторых форм сна. На сайте Twitchsleep можно найти множество примеров подергиваний животных во время сна — от людей и собак до экзотических существ, таких как утконосы или даже землероечные. Согласно этой идее, которая мне кажется очень привлекательной, сон нужен не просто для восстановления сил или отдыха, но может быть, по сути, нашим естественным состоянием. Возможно, мы эволюционировали, чтобы проводить большую часть нашей жизни во сне, в растительном состоянии, просыпаясь только тогда, когда это необходимо для удовлетворения основных жизненных потребностей, а затем возвращаясь к нашему первобытному состоянию.
Если на данный момент вы чувствуете себя менее уверенным в том, что такое сон на самом деле, для чего он нужен и насколько неудовлетворительной является позиция, согласно которой сон является просто «важным», то я успешно продвигаюсь к своей цели. Но позвольте мне пойти немного дальше и исследовать разнообразие фенотипов сна у животных, помимо человека. Трудно представить прогресс в исследованиях сна без изучения того, как спят другие животные. Первопроходцем в области филогенетики сна была Ирэн Тоблер, швейцарский исследователь сна, которая описала сон у многих различных видов. Список впечатляюще пополнился, включив в себя от тараканов и скорпионов до слонов и жирафов, а в последние годы к ним добавились верблюды, ленивцы, гидры, медузы, бородатые драконы, осьминоги, пингвины и многие другие экзотические и более знакомые существа. Из-за большого разнообразия видов я едва знаю, с чего начать, описывая поразительный спектр привычек сна у животных, но я хотел бы выделить несколько моментов.
Во-первых, мы еще не нашли животных, которые вообще не спят; однако во многих случаях применение антропоцентрических критериев для определения сна действительно выходит за рамки разумного. Например, неподвижность или реактивность могут быть трудно применимы к тысячам видов сидячих животных, которые практически не двигаются в течение всей жизни. Что составляет сон для морской анемоны, коралла или мидии? Возможно, они спят по-своему, но нам нужно согласовать критерии для оценки этого.
Во-вторых, формы сна у животных охватывают широкий спектр возможностей — от многих часов непрерывного сна до очень фрагментированных и индивидуальных моделей, от ночного, дневного или сумеречного образа жизни до полного отсутствия предпочтений в отношении времени бодрствования или сна. Некоторые птицы могут спать во время полета, а китообразные никогда не спят обеими половинами мозга одновременно. Тюлени делают то же самое в воде, но на суше они плавно переходят в «глобальный» сон. Морские слоны медленно погружаются под воду, когда засыпают, создавая узор «падающего листа», когда достигают самых глубоких стадий сна и самых глубоких вод своего погружения, не всплывая на поверхность в течение десятков минут. Олени продолжают пережевывать пищу, когда, казалось бы, спят, и их мозговые волны, по-видимому, синхронизируются с регулярностью жевания, что, похоже, служит заменой настоящему сну. (Между тем у людей скрежет зубами считается нарушением сна!) Сон у пингвинов — один из моих любимых примеров: одно исследование показывает, что, находясь в шумной и оживленной колонии, пингвины накапливают свой общий дневной сон в виде микросна, каждый из которых длится всего несколько секунд. Это умеют только пингвины, или мы, люди, тоже можем найти способ принять этот паттерн? И если можем, то стоит ли?
Сон связан с нашими отношениями с природной средой, отношениями, которые безвозвратно испорчены
Наконец, мы по-прежнему почти ничего не знаем о том, как животные спят в дикой природе — в тех самых условиях, в которых сон развивался на протяжении тысячелетий. Несколько исследований, в которых сравнивались животные, спящие в неволе и в дикой природе, выявили довольно резкие различия, и существуют серьезные исследования, однозначно указывающие на то, что условия действительно имеют значение. Поразительно, что одно и то же животное, например слон, галка или мышь, может адаптировать время и объем активности и сна от дня к дню в ответ на соответствующие стимулы или давление извне. Окружающая среда и контекст однозначно имеют значение; сон чрезвычайно чувствителен к возмущениям. Сам процесс измерения может влиять и, вероятно, влияет на режимы сна способами, которые мы не можем оценить и объяснить. Как ни парадоксально, пытаясь сделать лабораторные условия более стандартизированными в соответствии с традиционной научной практикой, мы делаем их искусственными, что в свою очередь фундаментально меняет сам процесс, который мы стремимся понять. Сон может всегда оставаться неуловимым по причинам, сформулированным Бертраном Расселом в 1918 году: «Все является неопределенным в такой степени, которую вы не осознаете, пока не попытаетесь сделать его точным, и все точное настолько далеко от всего, о чем мы обычно думаем».
Мир продолжает меняться и меняется быстро, в то время как эволюция сна отстает. За последние столетия мы так сильно изменили мир, что его трудно узнать, и в процессе этого мы также во многом отдалились от природы. В целом сон связан с нашими отношениями с природной средой, и эти отношения были непоправимо испорчены. Они стали совершенно несогласованными, несоответствующими контексту, в котором они развивались, и это, на мой взгляд, является самой большой проблемой, которая мешает нам полностью понять их, не говоря уже о том, чтобы контролировать их. Мы развивали наши модели сна в плейстоценовом мире охотников-собирателей и долгого сна в темных пещерах, а теперь нам приходится адаптироваться к миру, освещенному неоновыми огнями, полному прерываний и всевозможных цифровых отвлекающих факторов. И это если нам повезло жить в мирной стране. Обычно, когда мы слышим о предоставлении гуманитарной помощи тем, кто живет в зонах военных конфликтов или переживает природные или техногенные катастрофы, первая забота касается воды, еды и лекарств. О сне забывают, но это первое, что всегда страдает от любой беды.
Вера в превосходство бодрствования над сном в сочетании с нашей неспособностью подавить нашу первобытную, изначальную потребность порождает только неприязнь ко сну. Сон стал проблемой, с которой нам приходится справляться. Не сумев найти быстрое лекарство и проиграв войну со сном, предприниматели и ученые всё чаще стремятся найти творческое решение этой проблемы. С другой стороны, сон становится товаром, косметическим средством, лекарством, чем-то, что можно упаковать и продать для нашей пользы. Неудивительно, что биоэтики начали выражать озабоченность по поводу технологий, улучшающих сон, которые, если они станут реальностью, вероятно, еще больше усугубят растущее неравенство и давление на наше здоровье и рабочую силу. Все более широкое использование технологий сна вызывает множество вопросов и опасений, не в последнюю очередь из-за последствий дезинформации, которая только усугубляет наше непонимание сна и его места в нашей жизни. Простым примером может служить принятие решения о вождении автомобиля или работе с механизмами на основе зачастую недостоверной информации, полученной с помощью устройства, показывающего, сколько «глубокого сна» вы получили прошлой ночью. Хочется снова сослаться на книгу Дебора «Общество спектакля», когда думаешь, что все большее значение приобретает не сам сон, а идея, видимость хорошего сна.
Другим последствием широкого использования устройств для отслеживания сна, собирающих данные — о наших движениях, дыхании, сердцебиении, — является потенциальная утрата приватности, этой фундаментальной потребности, присущей не только людям, но и другим животным, как утверждает Карисса Велиз в книге «Этика приватности и наблюдения» (2024). Сон — одно из самых интимных состояний, которые только можно представить; обычно мы лучше всего спим в безопасности нашего дома, рядом с теми, кому доверяем. Чувство безопасности и защищенности — важное условие для засыпания, конечно, за некоторыми исключениями, когда потребность во сне настолько сильна, что становится непреодолимой, даже, например, для солдат в окопах или заключенных, переносящих ужасающие условия в концентрационных лагерях. Однако в своей сути сон — это возможность уйти от нашего окружения, одушевленного и неодушевленного, и уйти в другое измерение, которое принадлежит полностью нам. Спать — это, по сути, остаться в одиночестве. Возможно, во время войны, когда вокруг боль, смерть и страдания, сон становится единственной надеждой на побег от неблагоприятной реальности, способом временно стереть внешний мир, чтобы сохранить рассудок и выжить. Именно по этой причине лишение сна — нарушение уединения, необходимого для сна — можно считать пыткой, сопоставимой с причинением физической боли.
Я надеюсь, что настоящий прорыв в будущих технологиях сна будет связан с пониманием его двойственной природы — самого загадочного и неуловимого свойства сна, который одновременно является состоянием отключения и подключения. Я начал со взгляда инопланетянина на полуспящую планету, бросив вызов представлению о том, что сон, хотя и является состоянием нашей абсолютной приватности, предназначен только для того, чтобы мы наслаждались им в одиночестве. Вспомните моменты, когда вы лежали в постели, не в силах заснуть, размышляя, наедине со своими заботами и тревогами, в собственной ночной тьме. Я представляю себе будущий мир, в котором виртуальная реальность и мультисенсорные иммерсивные переживания могут стать способом связи с другими людьми во время сна и вокруг него. Возможно, если бы вы могли поделиться своим опытом сна и бессонницы с бесчисленными незнакомцами, разбросанными по вашему часовому поясу и за его пределами, и они ответили бы вам взаимностью, это могло бы изменить всё. Сон — это процесс взаимоотношений, как дружба или любовь. Простое осознание того, что вы не одиноки, и вид окружающих вас людей, погружающихся в мирный сон с течением времени, коллективное бурление сна, может быть более эффективным, чем любые таблетки, техники стимуляции мозга или изобретательные устройства, созданные для вынужденного сна. Ведь если сон — это наше первоначальное, естественное состояние, его не нужно вынуждать или усиливать. Все, что нужно, — это позволить ему произойти.
