Дочь империи
К 90-летию со дня рождения Ксении Григорьевны Мяло
Уже после распада Советского Союза выдающийся армянский писатель Грант Матевосян сказал о том, что армянин — сын империи. По мне, так он, во-первых, поздно спохватился, а во-вторых, вывел за скобки проблему соотношения карабахской эпопеи и существования империи под названием СССР. Но само словосочетание «сын империи» мне представляется весьма и весьма существенным.
Отталкиваясь от этого, я считаю правомочным и сущностно правильным назвать горячо любимую мною Ксению Григорьевну Мяло «дочерью империи». Причем именно глубоко русской дочерью. То, что при этом никакой безусловной формальной категорической «растворенности» в имперскости советского типа у Ксении Григорьевны не было, ничего не меняет по существу. И я попробую доказать, что это так, в данном коротком очерке.
Я уверен в том, что люди, которые как бы одобрительно говорят, что у такой-то женщины «мужской» ум, на самом деле принижают качества собственно женского ума. И что в действительности настоящий женский ум как минимум ничуть не менее глубок и многомерен, чем ум мужской.
Поэтому я никоим образом не считаю, что любимая и ценимая мною Ксения Григорьевна Мяло обладала мужским умом, притом что жесткая рациональность, якобы являющаяся прерогативой именно мужского ума, в уме Ксении Григорьевны явно присутствовала. Но она таинственным образом сочеталась с образностью и символичностью этого ума, постигающего действительность именно целостно. А этим женщины обладают очевидным для меня образом в бо́льшей степени, чем мужчины.
Ксения Григорьевна, как я считаю, почти буквально питалась культурой и метафизикой, как другие питаются хлебом насущным. При этом культурное и метафизическое понимание действительности у Ксении Григорьевны были органически слиты воедино. Мышление и чувствование у Ксении Григорьевны были поразительно оригинальными и целостными.
Она была великолепно образованным человеком, но при этом никогда не упивалась цитированием знакомых ей авторитетных источников. Притом что мне известны случаи, когда это у людей гораздо менее образованных, чем Ксения Григорьевна, носит чуть ли не экстатический характер. Тот, про который говорится, что такая-то и такой-то «аж шпарят цитатами». Ксения Григорьевна никогда цитатами не шпарила. В ее описании процессов никогда не было ни крупицы заимствований откуда бы то ни было. Это описание всегда носило удивительно самостоятельный характер.
Ксения Григорьевна была оригинальна во всем, начиная от поворота головы и положения рук и кончая оценками самых масштабных глобальных процессов.
Родилась она в Приднестровье и навсегда сохранила к нему самое трепетное чувство, прекрасно сочетаемое с рациональностью политического подхода и его эффективностью. Часто ездила туда — и пока была жива мать, и после, как социолог и аналитик. Мать Ксении Григорьевны, школьная учительница, всегда была для своей дочери предметом восхищения и почитания. Оценивая образовательные процессы в постсоветском обществе и их советские истоки, Ксения Григорьевна нарушала внутренний запрет на ссылки и цитирования и с восхищением говорила о том, как точно описывала образовательные тенденции ее мать, утверждавшая, что в тот момент, когда властью было сказано: «Нет плохих учеников, а есть плохие учителя», — высокая образовательная планка, свойственная советской школе, была катастрофическим образом разрушена.
Ксения Григорьевна почти не рассказывала об отце, которого она не могла знать — он был офицером-пограничником и погиб на границе, когда ей было около года.
Ксения Григорьевна — ребенок военного времени. Товарищи отца Ксении Григорьевны сумели отправить ее мать с двумя детьми из приграничной Рыбницы в Сибирь до того, как немцы вошли в город. И детские воспоминания о событиях долгого пути и сибирские воспоминания Ксении Григорьевны были настолько яркими и своеобразными, что, возьмись она за их литературное изложение, оно бы стало очень важным слагаемым в литературе об эвакуации. Все, что мне рассказывала об этом Ксения Григорьевна, было проникнуто очень благородным отношением к совсем бедной, буквально полуголодной жизни в эвакуации. Например, о быстром формировании очень близких отношений между местным населением и эвакуированными. И о том, что в первый год эвакуации именно эти отношения позволили их семье не умереть от голода.
Ксения Григорьевна очень по-взрослому говорила о своем опыте пребывания в эвакуации. Но внутри этих воспоминаний всегда было что-то детское. Потому что пережила Ксения Григорьевна этот гордый и горький опыт, будучи ребенком, особо чутким к разным компонентам такого опыта.
Ксения Григорьевна вспоминала, как ребенком пугалась определенных сказок, например, очень архаичной сказки о медведе, который приходит к деревенской бабе и требует, чтобы та отдала его лапу, которую варит в котле. Будучи взрослым и вполне рациональным человеком, Ксения Григорьевна переживала каждую из сказок, о которых вспоминала, так, как будто бы оставалась маленьким ребенком. И мне всегда при подобных ее переживаниях вспоминалась фраза Экзюпери: «Я родом из детства».
Отличаясь очень ответственной и полноценной взрослостью, как гражданской и научной, так и собственно человеческой, Ксения Григорьевна до последних дней своей жизни была родом именно из детства. И я это остро ощущал.
Когда нацистов изгнали из Рыбницы, для семьи Ксении Григорьевны настало время возвращаться из сибирской эвакуации на свою приднестровскую родину. У матери была швейная машинка «Зингер» — огромная ценность в то время для женщины с двумя детьми. Ее, когда они переезжали обратно в Приднестровье, мать сдала в багаж. Машинку потеряли. Это было большое несчастье, потому что машинка помогала выжить в очень тяжелых условиях.
И тогда простая приднестровская учительница, без всяких связей, написала письмо Лазарю Моисеевичу Кагановичу, народному комиссару путей сообщения. Каганович находился на самом верху советского политического олимпа. И, казалось бы, писать ему письмо было для приднестровской учительницы абсолютно безнадежной затеей, этаким актом отчаянья. Но Каганович это письмо прочитал, наложил на него свою резолюцию. Швейную машинку «Зингер» нашли и передали владелице.
Поскольку Ксения Григорьевна никогда ничего не выдумывала, то лично на меня эта история произвела глубокое впечатление. Все еще шла война, огромные массы гражданского населения возвращались из эвакуации в места своего основного проживания, на фронт и обратно двигались массы людей и техники в рамках проводимых военных операций. Найти в таких условиях швейную машинку — все равно что иголку в стоге сена. Но… машинку нашли. Причем именно ту самую, с известными «приметами», а не заменили аналогичной.
И каждый раз, когда я сталкиваюсь с разболтанностью сегодняшней системы, в том числе и с небрежностью в отношении выполнения совсем уж руководящих распоряжений (ведь напрямую говорится, что всего столько-то процентов выполняется), я вспоминаю наряду с другими и этот случай. А еще я вспоминаю, как моя давняя бакинская знакомая, которая была секретарем Мирджафара Багирова, говорила мне в 1990 году: «Сережа, социализм был до тех пор, пока мы, инспектируя колхозы, приезжали на инспекцию со своей заваркой чая. Мы не могли брать заварку в колхозе, потому что она денег стоила — малых или больших, не важно. А когда инспекторы, приезжая, стали участвовать в богатых застольях, организуемых теми, кого инспектируют, то это уже не социализм, это путь к тотальной коррупции. Сначала коньяк и шашлыки, а потом взятки».
Вернувшись из Сибири в Приднестровье, Ксения Григорьевна училась в обычной приднестровской школе. Годы были голодные, учеба шла в условиях разрухи. Но тем не менее приднестровская провинциальная школьница поступила в МГУ — опять же без всякого блата, с блестящими оценками.
Обучение социологии и политологии Ксения Григорьевна сочетала со специальными занятиями языками. Частично эти занятия осуществлялись в рамках учебной программы, а частично — за ее рамками. Просто Ксении Григорьевне хотелось знать побольше языков.
Она была самой яркой студенткой на своем курсе. Ее заприметило тогдашнее советское начальство, которому еще нужны были высококлассные специалисты. Ксения Григорьевна стала работать в Институте Международного рабочего движения, готовилась защищать диссертацию.
Когда именно ее отправили в командировку в Африку, я не помню. И с трудом помню, куда. Кажется, в Гвинею. Но помню курьезную историю про то, как она и еще одна юная специалистка решили, что искупаться в гвинейском заливе ночью — это здорово. Кончилось купание тем, что, увидев характерный плавник, девушки стремительно поплыли к берегу и даже успешно доплыли. Наутро выяснилось, что этот залив — излюбленное место для больших акул-людоедов, а советских специалисток просто не успели предупредить.
Я вспоминаю об этом, потому что, будучи очень высоко образованным и талантливым ученым, Ксения Григорьевна никогда не была этаким академическим сухарем. И всегда, в том числе и во время долгой работы в моем аналитическом центре, она была готова к любым приключениям, даже типа подобного купания с акулами.
Одним из таких приключений была поездка в Баку в ходе армяно-азербайджанского конфликта. Эта миссия была одобрена руководством ЦК КПСС и считалась своеобразной альтернативой поездке в тот регион группы академика Сахарова и его супруги Боннэр. Я руководил миссией, и помню, какое бесстрашие, сочетаемое с аналитической цепкостью, проявляла Ксения Григорьевна.
Мне легче всего было бы сказать, что я у нее учился этому, но это не вполне так. Учился я во время этой поездки у очень знающего азербайджанского военного аналитика, чей брат к моменту, когда я с этим аналитиком встретился, уже переехал в Израиль и оказался там одним из руководителей то ли «Моссада», то ли «Шин-Бета», точно не помню.
Этот аналитик дал мне несколько ценнейших уроков. Во-первых, он рассказал об азербайджанских кланах, включая клан Алиева, и этим раскрыл подоплеку армяно-азербайджанского конфликта. Во-вторых, он грустно сказал мне: «Это Восток. На Востоке по толпам мятежников из пулеметов не стреляют. Это не гуманно».
Я уже было задумался о том, не имею ли дело с этаким специальным «гуманистом», но тут аналитик добавил: «Только из огнеметов надо стрелять, это гораздо гуманнее».
Я спросил, почему, и он объяснил: «Потому что, когда мятежники из передних рядов сгорают, они кричат, и задние останавливаются. А если стрелять из пулеметов, то возбужденная восточная толпа не остановится».
В-третьих, этот аналитик, сказав мне, что ни в какой Израиль он не уедет, а вскорости умрет там, где прожил всю жизнь, добавил: «Если в ЦК есть такие люди, как ты, то передай им — это общество ням-ням, которое может зарезать один волк. Ты понял? Один волк».
Вот такой у меня был учитель в позднесоветском Азербайджане.
Другим учителем была женщина, говорившая, как именно надо ездить на инспекции в колхозы. Она же спрашивала меня в 1989 году: «Сережа, партия переходит на нелегальное положение? А где тогда инструкции и почему ты неправильно носишь карту города?»
Таких учителей у меня было несколько. И мне трудно вывести их за скобки, говоря о Ксении Григорьевне. Но Ксения Григорьевна для меня была бесценна в другой роли. В роли полноценного собеседника. Она была настоящим собеседником — умным, глубоким, самостоятельным, критически настроенным и одновременно доброжелательным и, главное, невероятно прозорливым.
С юности и поныне для меня такие собеседники полностью определяют качество жизни. Если они есть, жизнь полноценна. А если ты кому-то должен внимать или же кто-то выступает в роли восхищенного слушателя, то из жизни уходит нечто, являющееся для меня чуть ли не основной радостью. Иначе говоря, тем, про что сказано — «роскошь человеческого общения».
Ведь не про любое общение можно так сказать, правда же?
В 1991 году Ксения Григорьевна очень критически восприняла половинчатость, а отчасти и провокативность ГКЧП, попытавшегося весьма неловким образом остановить развал Советского Союза и фактически подтолкнувшего этот развал.
Меня тогда без всяких на то оснований назвали чуть ли не идеологом ГКЧП, притом что я о нем ничего не знал и был взбешен именно данным своим незнанием. Но отрекаться от членов ГКЧП было бы не ахти как хорошо. Я отрекаться не стал. И пошли разговоры, что меня вот-вот арестуют.
В день ареста членов ГКЧП Ксения Григорьевна приехала с утра ко мне домой. Она просидела у меня как минимум часов двенадцать и все время сыпала соль на рану, рассказывая, какая мерзость ГКЧП, как отвратительны все мои знакомые, которые участвовали в ГКЧП и так далее.
У меня на душе и без нее кошки скребли. И я недоумевал, зачем она необыкновенно долго присутствует в моем доме, говоря мне при этом крайне неприятные вещи.
А потом выяснилось, что в советские годы Ксения Григорьевна была близка к так называемому русскому оппозиционному движению, прежде всего к академику Шафаревичу. И в силу этой близости она знала, что во время арестов и обысков важно присутствие в доме кого-то, кроме членов семьи арестованного. Тогда в ходе ареста те, кто его осуществляют, ведут себя более сдержанно. Да и потом свидетели будут нужны.
Так что это Ксения Григорьевна на свой манер меня оберегала, будучи уверенной, что меня арестуют. Она меня оберегала и поносила одновременно. Так мы с ней и прожили долгую жизнь.
Я-то по ошибке считал, что Ксения Григорьевна, будучи по-настоящему блестящим ученым, аналитиком, политконсультантом, при ее знании языков, при тонкости ее философского и аналитического мышления, при ее накаленном русском патриотизме окажется вписанной в какую-нибудь авторитетную русскую партию или в церковное движение. Ведь Ксения Григорьевна была одним из создателей Всемирного русского собора.
Но я ошибся. Ни одна из этих организаций не привлекла Ксению Григорьевну к консультативной деятельности. И, в общем-то, понятно, почему. Потому что она была до крайности независима и некомплиментарна.
И тут как в капле воды отразилась вся постсоветская история. Крупным коммунистическим функционерам еще были нужны нетривиальные, способные им оппонировать, независимые интеллектуалы. Советская империя еще предполагала их существование. А в постсоветской жизни оказались не востребованы ни широта, ни независимость, ни глубина ума, ни масштабность мышления. В этом — вся специфика существования в условиях некоего умаления. И тут что постсоветская Россия, что какой-нибудь Израиль.
Я знал советских интеллектуалов с огромной масштабностью и широтой охвата, которые, переехав в Израиль, оказались Израилем агрессивно отторгнуты именно в силу своей широты и глубины. Им было сказано, что Израиль — не СССР, а маленькая страна, и что обсуждать нужно не глобальную ситуацию, а вопрос о том, нужно ли создавать линию метрополитена между Тель-Авивом и Иерусалимом.
То же самое в Грузии. Мераб Мамардашвили, выдающийся советский философ, яростно поддерживал выход Грузии из состава СССР. А потом столкнулся с постсоветской Грузией, возглавляемой Звиадом Гамсахурдия. И в ужасе осознав, что отныне будет существовать в агрессивно полудикой стране, стал бороться с Гамсахурдия. Эта борьба быстро свела Мераба в могилу.
Выдающийся армянский писатель Грант Матевосян, переосмыслив все задним числом, написал, что армянин — это сын империи. Вот только надо-то было не задним числом все переосмысливать, а противостоять распаду империи даже вопреки карабахскому националистическому угару, ставшему прологом к нынешней армянской капитуляции.
Крах империи оказался одновременно крахом определенного интеллектуализма, а также имперского кино, имперской литературы, имперского театра, имперских научных изысканий.
Одной из жертв этого краха стала Ксения Григорьевна Мяло, блестящий представитель той советской имперской школы, которая руководствовалась принципом сочетания широкого универсализма с русским ядром («Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь»). Ксения Григорьевна, будучи стопроцентно имперским интеллектуалом высшей пробы, критиковала эту имперскость на ее же языке и постоянно упрекала меня в избыточной приверженности этой имперскости. А я, слыша такую критику, всегда восхищался изысканностью ее имперского языка и заданностью ее критического дискурса именно имперскими, а не иными, константами.
Так мы просуществовали постсоветские годы. Она была моим официальным советником. Нигде больше, к глубокому моему возмущению, официально востребована не была.
В мой кабинет она заходила с тем, чтобы яростно меня критиковать. А я восхищался этой критикой, умом и обаянием Ксении Григорьевны, какой-то ее необыкновенной широтой и синтетичностью ее мышления. Иногда я ей говорил: «Да Вы же плоть от плоти этой Красной империи». Она возмущалась и приводила аргументы в пользу того, что это не так. При этом каждый аргумент был стопроцентно имперским.
Ксения Григорьевна, беседуя со мной, могла говорить о чем угодно. Например, о розовых кустах, которые она увидела во французском городе Арль. А для меня слушать ее было высоким интеллектуальным наслаждением. Потому что в этих розовых кустах ум и чувство Ксении Григорьевны схватывали и метафизику, и геополитику, и культурную неординарность, и многое другое. А еще потому, что наслаждением было слушать ее язык, ее интеллектуальную и эмоциональную интонацию и оказываться сопричастным невероятному богатству ее человеческой личности, а также ее женскому обаянию, на отсутствии которого она яростно настаивала.
Ксения Григорьевна тяжело болела всю жизнь. И очень мужественно переносила болезнь. Однажды, пережив хирургическую операцию, выразила мне крайнее недоумение по поводу того, что находясь под наркозом, не испытала мистических видений, на которые рассчитывала.
Она страстно любила путешествия, возможность узнавать мир в полевых условиях. Но к концу жизни оказалась ограничена в движении. Боли переносила как античный стоик. Мою соратницу, которая увозила ее в больницу после очередного — совсем тяжелого — приступа, она спросила, знаю ли я о произошедшем. Я в этот момент был далеко от Москвы. Соратница сказала, что не смогла пока до меня дозвониться, но обязательно дозвонится через короткий промежуток времени. Она действительно дозвонилась, однако было поздно.
Ксения Григорьевна ждала, что я встречусь с ней перед кончиной, и мне горько, что я нечаянно обманул это ее ожидание.
Моя оценка интеллектуализма Ксении Григорьевны, ее широты, богатства ее литературного языка, глубины ее проникновений в реальность, а также за пределы реальности не имеет ничего общего с юбилейным прославлением. Я ее любил и люблю. Я убежден в драгоценности ее человеческой личности и в масштабе этой личности, в ее уникальной одаренности и ее симфонизме. Каждый, кто захочет в этом убедиться, сделает это, прочитав любую работу Ксении Григорьевны.
Мне же ее просто очень не хватает на уровне того, что Ницше называл «слишком человеческим» и что для меня драгоценнее всего на свете.
Сергей Кургинян
Нам, членам аналитической группы «Экспериментального творческого центра» (ЭТЦ), посчастливилось близко общаться с Ксенией Григорьевной Мяло не только в кабинетных условиях. В первую половину 2000-х годов Ксения Григорьевна активно участвовала вместе с нами в международных конференциях. География поездок была очень широка. И, как правило, помимо собственно конференции, такие поездки включали посещение мест, которые представляли для нас исследовательский интерес.
Во время таких поездок общение с Ксений Григорьевной оказывалось, во-первых, более тесным и продолжительным, чем это бывало в Москве, а во-вторых, оно зачастую происходило в непростых, нестандартных условиях. Благодаря этому мы неоднократно имели возможность убедиться в том, что Ксения Григорьевна обладала отнюдь не только интеллектуальным бесстрашием (а она была именно бесстрашным исследователем, всегда идущим нехожеными тропами, мыслящим широко и неординарно), но и бесстрашием, проявляемым в сложных, а порой и опасных ситуациях, в которых мы вместе оказывались.
Для Ксении Григорьевны — человека экспансивного, стремящегося непрерывно расширять горизонты и осваивать новые пространства, в том числе географические, — странствие было отдельной, очень важной категорией. Она относилась к странствиям очень серьезно. Это проявлялось во всем. Например, в том, с каким вниманием она слушала инструкции сопровождавших нас специалистов.
Всем нам памятен случай, как весной 2003 года мы, будучи в Греции, во время многочасовой переправы на деревянной парусной яхте с острова Патмос на остров Наксос попали в сильнейший шторм. Накануне выхода в море мы прошли инструктаж. Многие из нас с излишней легкомысленностью и веселостью отнеслись к указаниям инструктора, обучавшего нас надевать спасательные жилеты, а также правильным образом складывать руки и ноги в случае, если яхта начнет тонуть и придется прыгать в воду. Многие — но не Ксения Григорьевна. Она была очень серьезна и четко повторяла всё за инструктором.
Во время шторма нашу довольно большую яхту бросало, как утлое суденышко. Связи с берегом не было несколько часов. Ситуация была близка к критической. Один из наших аналитиков, по первой профессии врач, регулярно совершал обходы кают, проверяя физическое и моральное состояние членов группы. Ксения Григорьевна вела себя очень мужественно, не проявляла никаких следов паники. В какой-то момент она спокойно задала вопрос: «Мы тонем?» И попросила вовремя дать ей сигнал о том, что пора прыгать за борт, согласно полученной накануне инструкции. К счастью, делать этого не пришлось. Шторм закончился, и мы благополучно достигли берега.
Некоторые из наших поездок были для Ксении Григорьевны особо значимыми. В широчайший круг ее исследовательских интересов входили как классические мировые религии, так и иные формы духовного опыта, в том числе ереси. В частности, ей очень хотелось побывать на юге Франции, в Лангедоке, где сохранились следы пребывания катаров. Ее мечта сбылась, причем в день ее рождения — 13 мая 2004 года она вместе с сотрудниками ЭТЦ совершила восхождение на гору к развалинам крепости Монсегюр. И хотя считается, что это остатки более позднего сооружения (видимо, воздвигнутого в начале XVII века), а не той цитадели, где в 1243–1244 гг. держали оборону осажденные катары, которые после падения цитадели были сожжены у подножия горы, само место, безусловно, хранит на себе отпечаток тех далеких событий — и той традиции, которая продолжала потаенно оказывать немалое влияние на последующую историю Европы.
Ксения Григорьевна всем нам запомнилась по этим поездкам как страстный путешественник, умнейший и яркий собеседник, бесстрашный человек — и как очень хороший товарищ.
