Раньше всю жизнь думал: «Смог бы я воевать, как наши деды воевали во время Великой Отечественной войны?» И не мог ответить никак. Потому что надо вживую попробовать пойти против пуль. А так, в мирное время, как ответить? Беслан стал для меня моментом истины

Весь город помогал выносить детей. Штурм бесланской школы глазами очевидца

Борис Щербаков. Зло мира. 1945
1945мира.ЗлоЩербаков.Борис
Борис Щербаков. Зло мира. 1945

1 сентября 2004 года должно было состояться собрание КПРФ на юге России. В то время вице-президент Федерации кикбоксинга России, помощник председателя ЦК КПРФ Геннадия Зюганова Эдуард Адаев возглавлял Ленинский райком. О случившемся он впервые услышал от администратора, когда оказалось, что никто на собрание не приехал: «Какое собрание? Террористы захватили школу в Беслане!»

Эдуард Адаев рассказал ИА Красная Весна о тех трагических днях.


Я, не заехав домой, сразу же поехал в Беслан. Дороги в Беслан перекрыли ежами. На въезде в город было огромное скопление машин: все рванули туда. Никто еще подробностей не знал, только услышали новость по телевизору.

Меня на посту ГАИ пускать не хотели. Но я был помощником депутата Государственной думы Романова Петра Васильевича. Показал удостоверение. Гаишник посмотрел на фотографию, на меня — и пропустил, хотя обычно этого было недостаточно.

Я сразу поехал к школе. Рядом с ней и машину было поставить некуда — весь город съехался.

По поводу происходящего сразу пошли политические игры, хотели преуменьшить число заложников: говорилось про 342 человека.

Гражданских за ограждение не пускали, мы ходили вокруг. Сразу же увидели два трупа — их не могли забрать, потому что из школы эта территория простреливалась.

В какой-то момент один мужчина проскочил за заграждение, руки поднял и пошел в направлении школы — там, видимо, семья у него была. Он начал что-то кричать. В него начали стрелять. Он, когда это понял, быстро спрятался, но вернуться уже не мог. Чтобы его закрыть, дёрнулся один из военных бронетранспортёров. Тогда по этому бронетранспортеру выпустили снаряд из гранатомета — но не попали. Все начали кричать: «Не стреляйте, не стреляйте!». Как-то так того мужчину удалось вывести обратно.

Это был первый день: суета, никто не знал, что делать.

Второй день мы тоже простояли возле школы. Когда люди узнали, что у председателя парламента Северной Осетии Таймураза Дзамбековича Мамсурова дети оказались в заложниках, они в каком-то смысле вздохнули спокойнее. Разные слухи ходили (их, похоже, специально пустили) — что наверху могли знать про боевиков заранее. Но мы поняли: если его дети там, значит, все произошло неожиданно (для властей, я имею в виду).

Лично я его тогда не знал, но Мамсуров отличался от других политиков тем, что если он говорил, давал слово, то он всегда сдерживал его.

Мамсуров вышел к людям и сказал: «Мы не допустим штурма. Не переживайте. Мы сделаем всё возможное, чтобы штурма не допустить». И народ успокоился.

Он не сказал, что его дети там, нет. Но мы это уже знали. Однако он не просто мужественно поступил, он, как Сталин в свое время, поступил. Он детей своих не стал забирать, он сказал: вывести со всеми детьми вместе. Он после Беслана очень-очень сильно поднялся в моих глазах — это Человек с большой буквы.

Этой второй ночью, когда я ехал домой, пошел ливень. А ведь заложникам всё это время не давали ни еды, ни воды… Каково им это было видеть?

На третий день, когда я ехал из Владикавказа обратно в Беслан, в школе произошел первый взрыв.

Мне оставалось 3 километра до Бесланской школы — доехал до клуба, что возле школы, бросил машину и бегом побежал в ее сторону. Кругом — хаос. Народу — море, и не понятно, кто куда бежит: одни — в одну сторону, другие — в другую. Раненых уводят, кто-то в крови, детей выносят…

Я добежал до спортзала — там ребята еще до меня выломали решетку, вырвали ее из окна. Я лезу в спортзал через окно, а мне знакомый кричит: «Эй, ты куда?! Вылези оттуда! Тебя сейчас застрелят!» Я на него смотрю: «Как „вылези“? Там дети погибают». Я запрыгнул внутрь со стороны гимнастического зала (или тренажерного — не знаю, как лучше его назвать).

Так я первый раз попал внутрь школы. Третьего сентября, когда начался настоящий хаос, дети уже сами выпрыгивали из окон горящей школы, а кто не мог — их выносили. Когда загорелся спортзал — вот в этот момент я оказался там.

Я помню: когда бронетранспортер первый заехал во двор и пошел спецназ (и начал стрелять вверх — по крышам), я воспользовался этим моментом… Никогда в такой ситуации мне быть не доводилось. Меня охватило вдруг чувство, что если я туда зайду, я оттуда живым не выйду.

Раньше всю жизнь думал: «А смогу я на войне?» Испытывал внутри сам себя: «Смог бы я воевать, как наши деды воевали во время Великой Отечественной войны?» И не мог ответить на эти вопросы никак. Потому что надо вживую попробовать пойти против пуль. А так, в мирное время, как ответить? Поэтому тот момент стал для меня моментом истины.

Я зашел через тренажерный зал, а за мной еще запрыгнули два пацана: один здоровый такой, а другой худой, высокий. Я до сих пор не знаю, кто они. Там ведь большинство запрыгивали через спортзал, а мы — сзади, через этот гимнастический зал. Впереди ничего не видно: дым, огонь. То, о чём я всегда размышлял, эта война, испытание — вот оно, перед глазами. Осталось шаг один сделать: просто перебороть себя. Вот этот момент настал. Я смотрю вперед — и боюсь. Я еще не видел, что там внутри, из-за дыма. Но знал, что сейчас я зайду — и вариантов нет, чтобы остаться в живых. Я встал на пороге спортзала — вся моя жизнь пролетела перед глазами.

Я стоял, боялся, думал, сомневался… и вдруг я услышал плач ребенка. Потом уже анализировал это и понял, что никакого плача не мог слышать, потому что там такой шум был: всё горело, из гранатометов стреляли — за метр ничего нельзя было услышать. Скорее всего, мне показался этот плач. Но когда я его услышал, у меня что-то оборвалось внутри. Я перестал сомневаться и забежал внутрь — ни о чём не думал, просто шёл вперёд.

Я забежал в спортзал — и вы не представляете, что там увидел. Даже говорить об этом спокойно не могу: такого не видел никогда. Я забежал и увидел месиво. Увидел — и зарыдал. Не просто заплакал, хотя я обычно даже плакать не могу, а зарыдал.

Мне показалось, что всё это происходит во сне. Я не мог голову поднять наверх: что-то тяжелое висело надо мной — не знаю, как это объяснить.

За мной забежали те два парня. Тот, который худощавый, не стал останавливаться, он сразу побежал дальше. А второй, который здоровый, килограммов 120 — его стошнило, и он выбежал обратно. Он потом бился головой о стену и кричал: «Я не могу туда зайти!» Я к нему подошел, хотел успокоить, а он кричит, плачет — он этого не вынес.

Я внутрь забежал, осмотрелся — люди были какие-то обугленные, тёмные (от сажи, скорее всего). Мальчика увидел сначала, маленького — и бегу к нему. А рядом — девочка маленькая. Думаю: сейчас я девочку заберу, а потом за мальчиком прибегу. Я ее схватил, выбежал вместе с ней, передал через окно. Дальше быстро полился водой, потому что у меня штанина загорелась. (Там были пожарные шланги, из которых шла вода, но они не доставали до горящего спортзала — только до гимнастического.) Там даже дышать невозможно было от дыма и гари.

Я быстро полился водой и побежал второй раз. Ищу того мальчика. А там куча тел, там руки оторванные, там страшное — я такого не видел никогда. Я не мог остановить рыдания. Ищу пацанёнка — опять девочку нашёл. Опять её схватил и выбежал, и передал через окно.

На камеру снимали тех, кто на улице был. Внутрь спортзала журналисты с аппаратурой не могли зайти.

Второй раз полился и побежал в третий раз: пацанёнка-то я должен вынести оттуда…

Но самое главное-то я еще не рассказал. Когда дети стали выпрыгивать из окон, вышли два террориста из школы и начали расстреливать детей в спины. Их сняли снайперы (или один снайпер, не знаю) — и они лежали лицом вниз, бородатые, в чёрных одеждах. Почему я об этом вспомнил, я вам сейчас объясню.

Когда я в третий раз забежал и подошел к этой куче людей, то увидел, что они лежали по пять-шесть человек. Там кто-то еще плакал, а многие уже и плакать не могли (обезвоживание, скорее всего) и боли, скорее всего, не чувствовали. Там ведь правая сторона здания рухнула и накрыла всех, а левая сторона — там какой-то пластик был на потолке. Он упал — и загорелись полы… Горели дети.

Еще даже не умерли, живые еще были, заживо горели. Помню, девушку одну выносили: я за руку ее взял, а у нее половина тела в ожогах. Девушка еще живая была — ее прикрыли и быстренько передали на улицу.

В общем, когда я в третий раз туда забежал, произошел взрыв. Прямо передо мной что-то взорвалось. Не знаю, что взорвалось, но так сильно, что меня как будто плашмя со всей силы ударили лопатой совковой. Как пощёчину дали, только по всему телу. Меня на шесть метров отнесло, и я упал прямо на тех двух боевиков спиной. Я вскакиваю — и не могу дышать. Смотрю на себя, а у меня впереди дырка, входная, размером с палец. И кровь оттуда хлынула. Я левой рукой начал сзади искать дырку: насквозь прошло или нет? На руку смотрю — рука не в крови — думаю, значит, не насквозь.

Естественно, я испугался, думаю: всё, живым я уже отсюда не выйду. Тем более, я вижу, что в области сердца грудная клетка пробита. Кровь уже начала из-под штанин выливаться…

Я там присел и кричу: «Я ранен!» Дышать не могу, а боли не было — не знаю, почему. Я кричу, но там такой грохот стоял — кто меня услышит.

В последний раз посмотрел на спортзал, встал, подошел к окну. А это другое окно, оно не было разбито — оно было закрыто партами и стульями, которые стояли друг на друге. До конца спортзала я уже не добегу, думаю: из окна выпрыгну, может, меня наши увидят. Но хорошо, что я не выпрыгнул, а то могли и свои же подстрелить.

Трудно было эти стулья убирать, парты. Время уходило, кровь из раны текла очень быстро. Присел я на корточки, смотрю: тот худощавый в четвёртый раз уже побежал (или больше — я не считал). Потом и я как-то выбежал из спортзала, до двери добежал и сознание потерял. Потом очнулся: меня ребята через окно вынесли, на носилки — и в сторону отнесли. А там стоял врач — он мне троюродным братом доводился — и он меня узнал. Он говорит: «Быстро его в город — на операцию. Быстро, если успеете». Меня бинтом перевязали и повезли в город, в Электроциновскую больницу.

А по дороге водитель вдруг говорит: «У меня бензин заканчивается. Что делать? Может, заехать на заправку?» Врач растерялся, не знает, что сказать. Тогда я говорю: «Не останавливайся. Езжай. До куда хватит, до туда и хватит. Не останавливайся — езжай в больницу». И нам как раз до больницы бензина хватило.

Оперировал меня Казбек Зураев — очень порядочный человек и врач очень хороший. На следующий день утром я в себя пришёл после наркоза, а хирург заходит ко мне и приносит осколок. Смотрит на меня и говорит: «Парень! Ты в рубашке родился. Я первый раз в жизни такое увидел, хотя видел многое и оперировал многих». Осколок пробил грудную клетку, но остановился в сантиметре от сердца.

После Беслана у меня жизнь полностью перевернулась. Я не мог спать год. Засыпал — и видел кошмары. Я когда плач ребенка слышу — даже сейчас — мне становится не по себе. Я плач детей не переношу.

Я был мусульманином, но после пережитого покрестился и поехал в монастырь в центральной России. И только через полгода начал постепенно приходить в себя. Но до сих пор, когда представляю это всё перед глазами, говорить очень сложно.

Беслан никогда никто не забудет. Это огромная трагедия для всего мира.

Нашли ошибку? Выделите ее,
нажмите СЮДА или CTRL+ENTER