logo
  1. Культурная война
  2. Опера и балет
ИА Красная Весна /
Воскресенье 22 марта принесло печальную весть — не стало народного артиста РСФСР, блистательного мастера балетной сцены, выдающегося петербургского хореографа Николая Боярчикова...

«И после этого вы называете себя советскими людьми?» Коллеги Николая Боярчикова вспоминают мастера балета

Николай Боярчиков
Николай Боярчиков
Сергей Кайсин © ИА Красная Весна

Николаю Боярчикову было 84 года.

Автор не успела познакомиться и пообщаться с Николаем Николаевичем лично, надеясь беспечно, что еще будет время поблагодарить потрясающего таланта балетмейстера за его творчество, выразить восхищение, подарить цветы — не говоря уж о том, чтобы взять полноценное интервью. Теперь это промедление — предмет бесконечной горечи.

Ведь главное, что дает соприкосновение с такими личностями, какою был Николай Боярчиков, — это бесценный духовный опыт. И хотелось поговорить о многом, постаравшись передать читателю содержательный результат этого общения.

Николай Николаевич работал в крупной хореографической форме, обращаясь к великой литературе и вечной человеческой проблематике. Был настоящим творческим гуманистом, приносящим духовные дары на балетной сцене всем и каждому, пришедшему на его спектакль. Принципиально отвергая «актуальную» ныне тенденцию — отказа от огня содержательного творчества в пользу бесплодных «развлекательных» форм.

На его спектаклях зрителю невозможно было не «трудиться», ведь Боярчиков — ни много ни мало, создатель «интеллектуального балета», говоривший со зрителем языком идей и образов, для восприятия которых нужно многое знать, прочесть, понять, почувстовать.

Всё это, бесспорно, ощущал любой, кто оказался причастен к волшебству постановок Боярчикова в качестве зрителя, и, очевидно, ценил каждый, кто учился у выдающегося мастера.

Сегодня воспоминания о работе с Николаем Боярчиковым публикуют его коллеги и ученики. Своими воспоминаниями поделился выпускник Санкт-Петербургской государственной консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова, композитор и дирижер Антон Лубченко.

В «Мариинку» — без рекомендаций и опыта. «Вы псих, может быть?..»

Этому потрясающему человеку я многим обязан в жизни. Именно он привел меня в балет, когда я был еще студентом первого курса консерватории. Если бы не это — судьба сложилась бы по-другому, и, возможно, я никогда не стал бы дирижером.

Итак, 2003 год, я только что закончил школу и поступил в консерваторию. Мне 18 лет, я гол, как сокол, и абсолютно ничего не умею делать, кроме игры на рояле и сочинения музыки. Но надеяться на прокорм своими сочинениями в тот момент не приходилось, а пианистом был хоть и недурным, но весьма средним, на гонорары от редких концертов также было не прожить.

В один из дней — 2 или 3 сентября — я решил пойти поискать работы, в прямом смысле. День был солнечный, я накинул какой-то куртец и пошел прямо в Мариинский театр. Там, естественно, выпучили глаза и сказали: «Вы вообще понимаете, куда пришли??? У Вас ни рекомендации, ни опыта, а Вы вот так просто приходите и спрашиваете, нет ли вакансии концертмейстера?!... — и затем более сочувственной интонацией — Вы псих, может быть?..»

Из «Мариинки» я вышел с твердым знанием, что расстраиваться не стоит: ведь я еще буду здесь дирижировать (откуда такая мысль взялась тогда — не знаю), есть еще театры в городе.

«А к Вам я подошел, потому что лицо у Вас приятное»

В Театре музыкальной комедии на площади Искусств тоже отказали, и я решил зайти в соседний МАЛЕГОТ — тот, что ныне зовется Михайловским театром.

Сразу обратился в окошко администрации: «Подскажите, пожалуйста, как пройти в дирекцию?» — «А что Вы хотели? У Вас какая-то жалоба?» — «Нет, хотел узнать по поводу работы…»

Интеллигентная старушка сочувственно покачала головой: «Вы пройдите в зал, там только что закончился сбор труппы, но, возможно, руководство еще там!»

В зале (в то время достаточно «уставшем», как сейчас принято говорить, но хранившем следы былой роскоши) действительно оставалось еще несколько человек, и я остановил взгляд на высоком худощавом седовласом человеке, чье лицо было исполнено приятной мягкости и обаяния. «Вряд ли это директор, — подумал я, — видимо, артист какой-нибудь, к нему и обращусь…»

Седовласый человек внимательно на меня посмотрел и исключительно вежливо спросил: «Кабинет руководства я мог бы Вам указать, но что Вы хотели?» — «Понимаете, я хотел узнать, не нужны ли в театре концертмейстеры, я только что поступил в консерваторию и ищу работу».

В глазах у собеседника что-то вспыхнуло: «Вот как? Вы концертмейстер? А что Вы играете — оперы или балеты?»

Загадочный «балетный урок»

Ничего не понимая на тот момент в концертмейстерстве, я подумал: «Что за идиотский вопрос! Какая мне разница, что играть?» и ответил ему: «Знаете, оперу я, конечно, больше люблю, но могу и балеты — там тоже бывает иногда хорошая музыка, если, к примеру, Чайковский или Прокофьев…»

Седовласый человек ухмыльнулся и сказал: «Как жаль, что Вы не пришли неделей ранее: мне как раз нужен был концертмейстер… А Вы балетный урок можете сыграть?»

Я не очень понял, что это значит, но работа была нужна, и я на всякий случай ответил, что смогу — вряд ли, подумал я, балетный урок сложнее Второго концерта Чайковского.

«А у кого Вы учитесь в консерватории?» — «У Александра Мнацаканяна». — «Вы еще и композитор? Это Алик посоветовал ко мне обратиться? А почему же он сам мне не позвонил?» — «Нет, мне никто не советовал, я просто пришел в театр спросить работы, а к Вам подошел, потому что у Вас лицо приятное».

Тут он расхохотался и сказал: «Ну тогда давайте знакомиться: Николай Николаевич Боярчиков, главный балетмейстер этого театра и заведующий балетной кафедрой в консерватории. Так что Вы прямо по адресу, видимо, на моем „приятном лице“ это написано. Давайте так, Вы мне оставите свой номер телефона, а я, если что-то найду для Вас, обязательно Вам позвоню!»

Путевка в жизнь

Я, конечно, ни на что не надеялся, но через две недели раздался звонок — звонила Ольга Грибкова. Своим фирменным гнусавым голосом она сказала: «Антон? Ваш телефон мне дал Боярчиков. Знаете такого?»

«Еще бы!» — многозначительно сказал я, ведь теперь Боярчиков — практически мой друг, раз телефон мой взял.

«Отлично! А Вы, правда, можете и балетный урок сыграть? Это такая редкость!»

Этот вопрос меня смутил немного — что за балетный урок такой, что его никто сыграть не может?! Но отступать было некуда, и я снова ответил утвердительно.

«А Вы не хотите работать в консерватории?» — «Конечно хочу, очень даже!»

Парадокс, но именно из парадоксов и состоит весь жизненный путь: одновременно я попал в консерваторию сразу в двух ипостасях — первокурсником и членом профессорско-преподавательского состава. Это давало многие преференции: право обедать в профессорском буфете, присутствовать на ученых советах и собраниях кафедры, считать всех преподавателей — коллегами, но главное, я мог себя обеспечить: купить новое пальто, свитер, замшевые перчатки и так далее.

«Чайковский написал так, поэтому половину движений можно и сократить»…

Играл я из рук вон неудобно, потому что искусство играть (и дирижировать!) «под ногу» оказалось самым сложным в музыкантской профессии. Но ругать меня боялись — все думали, что я друг Николая Николаевича, составившего мне протекцию.

Однажды я поспорил с балетным педагогом. Проходили народный танец из «Ромео и Джульетты» Прокофьева и после остановки меня попросили начать с вальса. Я вежливо ответил, что в народном танце у Прокофьева вальса нет и никогда не было: вся музыка написана на 2/4 в быстром темпе (откуда мне было знать, что у балетных вальсом называется определенное движение, которое никак не зависит от размера автора?).

В другой раз я заявил на просьбу играть медленнее: «То, что танцоры не успевают делать все движения, — не повод портить музыку. Чайковский написал так, поэтому половину движений можно сократить».

«Кривые иксовые ноги» и «дурацкие птибатманы»

В общем в какой-то момент ситуация назрела, и на очередном собрании кафедры один из педагогов решился пожаловаться на меня Боярчикову. Говорили много, с желчью, чтоб уж наверняка. Я думал, что сгорю со стыда, — такого человека подвел!

Но, вопреки ожиданиям, Николай Николаевич обвел всех глазами и сказал: «И вам не совестно? Парень учится на первом курсе, пишет музыку, выручает всю кафедру — каждое утро в 6 часов встает в своем общежитии, толчется в вонючих маршрутках, чтобы сыграть под кривые иксовые ноги ваши дурацкие птибатманы — а вы на него жаловаться? И после этого вы называете себя советскими людьми? Как же вы измельчали за 10 лет…»

После этого случая никто уже на кафедре ничего не говорил, некоторым даже стало нравиться, как я играю («в конце концов, Петипа и вовсе с одной скрипочкой стоял!»), а мнение, что я человек Николая Боярчикова, укрепилось и обросло, как водится, слухами.

Через год благодаря Людмиле Васильевне Свешниковой я попал в стажерскую группу балетных концертмейстеров Мариинского театра, начали завязываться новые знакомства в балетном мире, начались первые контракты, в том числе западные, а в 2015 году впервые встал за дирижерский пульт театра, спустя 12 лет после того, как был изгнан из него с вердиктом «псих».

Но, возвращаясь мыслями к этой истории, я снова и снова задаюсь вопросом: как бы сложилась моя карьера, если бы в тот день мне не повезло случайно встретить Николая Николаевича или не удалось бы его расположить? Ведь я мог бы не прийти вовсе или прийти тремя минутами позже, или обратиться к кому-нибудь другому!

Николай Николаевич, спасибо Вам за все, за нашу мифическую дружбу и за Вашу такую настоящую человеческую поддержку! Помню Вас всегда…