Профессор МГУ Сергей Черняховский о нерве революции и потоке истории, показанном в спектакле Сергея Кургиняна «Кто слышит пролитую кровь»

Разумный романтизм

СВ: Сергей Феликсович, чем именно для Вас оказался интересен спектакль?

Сергей Черняховский: Ну что ж, блестящий спектакль. Он интересен и тем, что увязан с фигурой Красина, потому что мы порой забываем о том, кто, собственно, создавал большевизм. Большевизм создавали не Плеханов, не Каменев, Зиновьев или Троцкий, а его создавали Ленин, Красин и Богданов — и для них здесь была высочайшая романтика. Вспомним почти религиозное отношение Красина к электрификации и идеи Богданова, связанные с космическими путешествиями, Красной звездой, бессмертием, с созданной им потом системой переливания крови — это с одной стороны. С другой стороны, в спектакле действительно показано соединение романтического и рационального — этакий научный романтизм — соединение строго научного марксизма и человеческого романтизма революции.

Кстати говоря, я не думаю, что марксизм когда-либо отрицал восстание — он отрицал только несвоевременное, непродуманное, стихийное восстание. И здесь вновь ощущается единство этого научного начала с теми глубокими экзистенциальными моментами, когда человек понимает, что без жертвы, без риска для жизни великие цели не достигаются. Вообще, человек, в конечном счете, — это то, за что он умирает. По окончательному счету, человек только тогда человек, когда ему есть за что умирать. Если ему не за что умирать — это животное. И это принципиально.

И здесь крайне важно обращение к теме чаши Грааля, выводящее на одно из положений альтернативного христианства о том, что именно из крови рождалась вера, — и, в свою очередь, выводит на предельные философские или этико-философские смыслы, увязывающие разумность человека, его стремление к самосовершенствованию, и его определенное экзистенциальное начало, требующее действительно бороться за свои идеалы.

Собственно, так оно и было — в конечном счете, в революцию и в Гражданскую войну победили молодость и романтика, которые опирались на приятие марксизма, утверждавшего так называемую поступь истории, понимание прихода истории.

Возможно, вы помните, в «Обитаемом острове» Стругацких, по которому Сергей Ервандович в свое время ставил спектакль (и в некотором виде он и сейчас идет — это спектакль «Изнь»), там в диалоге колдуна и Максима есть рассуждение о том, что совесть своей болью ставит цели, а разум подсказывает пути ее достижения. Надо только, чтобы время от времени горение совести охлаждалось здравым ветерком разума, и чтобы разум не отделялся от совести…

Я смотрел спектакль… сказать «с удовольствием», «с наслаждением» — нет, это не те слова, потому что удовольствие и наслаждение — это что-то сибаритское. Здесь другое. Здесь действительно происходит некое растворение, некое соединение с происходящим, ощущение экзистенции. Лишь когда ты с чем-то соединяешься, понимаешь то, что было, или вспоминаешь то, что было.

Афиша спектакля «Кто слышит пролитую кровь»
Афиша спектакля «Кто слышит пролитую кровь»

СВ: У Вас есть объемные знания, как у историка, а что для вас было неожиданным с художественной точки зрения? В том, что было сыграно и в том, как это было сыграно?

Сергей Черняховский: Скорее в том, как это чувствовалось. В том, как это обращалось, еще раз скажу, к экзистенциальному восприятию — то есть это обращалось не только к историко-научному, а именно к человеческому началу.

Понимаете, я издавна с этим соприкасаюсь, я историком стал потому, что меня интересовала тема революции. Причем первоначально меня увлекли якобинцы. При этом оба моих дедушки — участники Гражданской войны. Один из них был избран делегатом знаменитого III съезда ВЛКСМ, но не попал на съезд, потому что оказался в плену у петлюровцев. А в ночь перед расстрелом голыми руками убил стражу, конвоира и бежал. Я видел на его теле шрамы, полученные в Гражданскую войну. Поэтому для меня-то эти моменты — живые, а уж потом (благодаря им, ради них?) я стал историком.

Якобинцы… Было страшное ощущение горя от того, что они гибнут, затем надежда, когда приходит к власти любимец Робеспьера Наполеон, а потом горечь от того, что побеждает реставрация. И как противовес — мысль: «Но ничего, со временем у нас-то победят большевики!» — это действительно то, чем наполнялась для меня вся история — именно этим началом, которое здесь показано. И причем на протяжении веков.

Вот понимаете, если сейчас пытаться передать словами то, что особенно привлекает в спектакле, они мало что будут отражать, иначе можно было бы сразу садиться и расписывать все на словах. Это передается эмоциями, определенным накалом страсти, восторга, определенным пониманием и чувством того, что ты победишь только тогда, когда готов платить за это своей кровью и силой — силой, которую дает тебе память о пролитой крови. Знаменитые слова «наши павшие как часовые» — это же не только поэзия!

Притом что я, безусловно, — абсолютный материалист, я убежден, что идея, овладевшая массами, действительно становится материальной силой. То есть когда человек помнит, что он делает то, что было дорого его деду, — это тоже материальное начало, это то материальное начало, которое меняет мир.

И еще что очень важно для меня в этом спектакле, я не скажу, что новое, но для меня важно, что это было подчеркнуто, — что революцию делали не люди, которые хотели всё взорвать и все разрушить. Революцию делали люди, которые хотели построить и которые думали о том, чтобы страна стала лучшей в мире. Лучшей не в плане каких-то непонятных вещей, например, большего количества потребляемого мяса, а лучшей в плане того, чтобы она была самой мощной, самой процветающей в плане созидательном. Вот это чрезвычайно важный момент — понимание революции как созидания.

У нас в последние годы по ряду причин, часто вполне осознанно, на место понятия «революция» подводится явление погрома. Так вот, революция — это не погром, революция — это строительство. И это в спектакле еще раз было подчеркнуто, что вся та кровь, всё насилие, которое приходится совершать, — их приходится совершать не потому, что хочется просто кому-то отомстить или наказать, а потому, что приходится преодолевать то, что мешает строить, мешает строительству. И это действительно скреплено жизнью, отчаянием, верой и кровью тех людей, которые отдали свои жизни для того, чтобы это свершилось.

Иногда говорят: «Всё, что было построено, было построено такой ужасной кровью, зачем это нам нужно?» Если даже предположить, что это так, то тем более из этого надо делать другой вывод: а для чего же это разрушать, если это так дорого стоило? Это надо восстанавливать, хотя бы для того, чтобы быть достойными тех, кто все это совершил!

Л. А. Шматько. В. И. Ленин у карты ГОЭЛРО. 1957
Л. А. Шматько. В. И. Ленин у карты ГОЭЛРО. 1957
Нашли ошибку? Выделите ее,
нажмите СЮДА или CTRL+ENTER