Модернизм и судьба человека


Почему великим писателям XX века понадобился новый художественный язык? Что связывает поток сознания с кризисом европейской культуры, а обращение к мифу и народной почве — с поиском будущего? Эти вопросы обсуждали на онлайн-встрече со зрителями театра 10 октября исследователи, участники студии театра «На досках» Андрей Берсенев, Александра Расинская и Юрий Высоков. Разговор о Гессе, Манне, Фолкнере и Кафке привел к дискуссии о судьбе гуманизма и месте литературы в жизни общества.
Почему прежнего языка стало недостаточно?
Андрей Берсенев: Когда читаешь Гессе, понимаешь: вопросы, которые он ставит, для него совершенно конкретны. От их разрешения зависит его собственное существование. Это внутренний конфликт, вокруг которого строятся его произведения. Он выявляет непримиримые противоположности и создает вокруг них целый мир. Иногда это заложено уже в названии, как в «Нарциссе и Гольдмунде».
Так почему появился модернизм? Почему люди стали писать иначе? Большие писатели создают стиль, чтобы выразить то, для чего прежние средства выражения уже недостаточны.
Одним из важнейших переломов стала Первая мировая война. Для европейского Запада это был крах надежд, крах привычного представления о капиталистическом человеке и гуманизме. Возникает вопрос: если чаяния, восходившие к Великой французской революции, растоптаны, как жить дальше? Писатели начинают приглядываться и к русской революции, даже если первоначально она им не близка. Они ищут ответ на насущный вопрос.
У Гессе и Томаса Манна постоянно возникает тема исчерпания культуры, человечности. Она может быть выражена через разговор о музыке или через другую художественную тему, но за ней стоит проблема: как возродить основания цивилизации и культуры, чтобы жить дальше? Это требует новых подходов.

Один из самых известных — «поток сознания». Форма должна служить содержанию, и, на мой взгляд, Джойсу это удается. У Джойса можно увидеть целый спектр возможностей: разные главы написаны в разных стилях.
Другой пример — «Шум и ярость» Фолкнера. Человеку, привыкшему к классическому роману, начало может показаться совершенно непонятным. Мы оказываемся внутри сознания Бенджи, взрослого человека с тяжелыми нарушениями интеллектуального развития. Привычного рационального подхода к чтению здесь недостаточно. Нужен другой ключ.
Александра Расинская: Когда читаешь литературу, в которой повествование не идет последовательно, часто хочется сразу выяснить: что автор хотел сказать этой деталью, что она символизирует? Если читать так начало «Шума и ярости», можно просто не продвинуться дальше.
Но попробуйте сначала принять этот поток мыслей, представить, что он возникает у вас в голове. Постепенно обнаруживается внутренняя логика персонажа, его собственная правда. У Бенджи она очень искренняя: он любит свою сестру, и все время возвращается к ней в своих переживаниях.
Мы привыкли думать: глубокая литература обязательно сложна, а значит, недоступна. Если сразу ничего не поняли, надо отложить книгу и взяться за что-нибудь попроще. По-моему, это неверно. Даже ребенок способен что-то услышать и понять, если внимательно слушает. Я знаю девочку, которая начала воспринимать классическую литературу с «Осквернителя праха» Фолкнера. Мне же это произведение показалось довольно запутанным.

Воздействие литературы нельзя представить как лестницу, по которой мозг должен подняться до определенной ступени, прежде чем человеку разрешается читать Фолкнера. Искусство воздействует, если ты готов его воспринять. Глубокое, сложное — да. Невозможное для восприятия — нет.
Юрий Высоков: Получается, интерес к внутреннему миру человека потребовал новой формы?
Александра Расинская: Литература всегда раскрывала внутренний мир человека. Мне кажется, сам этот внутренний мир оказался в таком состоянии, что потребовал иной формы.
Кризис и поиски выхода
Юрий Высоков: Здесь есть парадокс. С одной стороны, начало XX века — время кризиса, и писателям нужны сложные средства, чтобы его передать. С другой — из этого кризиса люди взмывают к мечте. Вспомним Маяковского. Русская революция тоже произошла на фоне колоссального декаданса и кризиса.
Модернизм преимущественно фиксирует распад или ищет выход? В России мы видим Маяковского, Блока, Малевича. А как обстояло дело на Западе? Ведь и фашизм мы рассматриваем как определенную реакцию на кризис гуманизма, проявившийся в Первой мировой войне.
Андрей Берсенев: XX век — неустойчивая эпоха. Западный проект очень много говорил о человеке, фактически ставил его в центр мироздания. Но здесь важно разобраться, какого именно человека имели в виду.
На мой взгляд, капитализм и искусство той поры нельзя просто считать продолжением Ренессанса. Мы привыкли думать: раз одна эпоха следует за другой, значит, она ее продолжает. Мне такая модель представляется ошибочной. Ренессанс грезил целостным человеком. Капиталистический мир выдвигает специалиста. Я буду физиком, ты — химиком, третий — филологом. Но как мы будем понимать друг друга? Где объединяющее видение?
Поэтому модернистская литература обращается и к докапиталистическому прошлому: ей нужно понять, как жить дальше. Томас Манн в «Иосифе и его братьях» обращается к древнему миру. За переосмыслением библейского сюжета стоит сложная философская полемика.
Александра Расинская: В том числе соединение мифа об Осирисе с христианской темой.
Андрей Берсенев: Да. Я вижу здесь и полемику с эзотерическими представлениями, которые затем использовали националистические движения. Обращение к древности само по себе еще ничего не говорит о направлении поиска. Важно, что именно человек хочет в ней найти и ради чего к ней обращается.
Когда говорят, что фашизм вырастает из язычества, мне кажется, это упрощение. В интересовавших меня учениях язычество нередко выступало средством борьбы с христианством, а искали их авторы якобы существовавшую изначальную монотеистическую религию. Это отдельная большая тема. Но без понимания этих споров трудно увидеть, с чем полемизирует Манн.
Александра Расинская: На мой взгляд, обращаясь к мифу в XX веке, писатель неизбежно сталкивается и с тем, как миф используют фашисты. Приходится определять свое отношение к ним.
Художник и власть
Юрий Высоков: Мы вышли на тему отношений модернизма с элитами своего времени. За культурными направлениями могут стоять определенные круги и интересы. Как в это были «встроены» модернисты?
Андрей Берсенев: Единой схемы здесь нет. Отношения крупных модернистских авторов с властью складывались очень по-разному. У многих с официальной властью дружбы не получилось. Но есть и другие примеры — достаточно вспомнить Эзру Паунда и его отношение к итальянскому фашизму.
Александра Расинская: Вероятно, важно и то, какие цели преследовали сами художники. Эти цели могли совершенно не совпадать с целями власти.
Андрей Берсенев: Во всяком случае, я бы предостерег от конспирологии. Гений всегда больше тех структур, в которые входит или не входит. Вергилий может писать «Энеиду» по заказу императора Августа, но создаст произведение, значение которого окажется гораздо шире непосредственной государственной задачи. Можно ли свести такую литературу к намерению укрепить империю?
Юрий Высоков: В газете «Суть времени» есть цикл «Троянский конь культурной свободы», где наши товарищи исследовали, в какой степени продвижение определенных направлений современного искусства было связано с политическим заказом. Здесь же мы говорим о художниках, которые создавали миры и предлагали человечеству пути.
Андрей Берсенев: Модернизм очень многолик. При общности некоторых приемов — обращении к субъективному, к внутреннему миру героя, потоку сознания — художественные результаты совершенно различны.
У Фолкнера есть роман о семье, которая везет хоронить умершую мать. Казалось бы, один сюжет, но он раскрывается через голоса разных персонажей. Каждый из этих фрагментов можно читать как отдельное целое. Это не механическое повторение одной истории: в каждом голосе возникает свой мир.
Александра Расинская: И в «Шуме и ярости» история тоже рассказывается с разных точек зрения. Как ее воспринять, автор предоставляет решать читателю. При этом у Фолкнера существует целый мир, где персонажи и сюжеты переходят из произведения в произведение, хотя каждое можно читать отдельно.
Почва и человеческая глубина
Андрей Берсенев: Здесь возникает вопрос, который я бы условно назвал «почвенным модернизмом». Сразу оговорюсь: я не знаю, существует ли такой термин у филологов.
В случае Кнута Гамсуна связь с почвой очевидна. От «Пана» до трилогии об Августе мы видим особую норвежскую землю, ландшафт, несущий дух народа. А вот Фолкнера мне трудно назвать почвенным писателем в том же смысле.
Среди американских авторов, которых я читал, он стоит особняком. Он не ограничивается рассказом об американском герое, отдельной моральной проблеме или социальной задаче. Не воспевает утраченную Америку в духе «Унесенных ветром».
Фолкнер пишет о выдуманном округе Йокнапатофа, о городе Джефферсоне, о вроде бы частных историях американского захолустья. Но за ними открывается глубинная Америка. Меня всегда поражало: как можно объявлять Америку главным врагом и при этом совершенно не знать ее великой литературы? Или, наоборот, восторгаться ею, не зная ничего дальше статуи Свободы? Что мы тогда вообще о ней знаем?
У Фолкнера я чувствую то, что назвал бы американской душой. Может быть, сегодня ее уже нет, но когда-то она была, и писатель сумел ее предъявить. Эту литературу пронизывает особый свет. Если он существовал в жестокой Америке, пронизанной чистоганом, то куда исчез? Не является ли это человеческой трагедией?
Если это почвенничество, я снимаю шляпу. Но мне кажется, здесь происходит нечто иное. Это глубоко экзистенциальная литература: «Шум и ярость», «Свет в августе», «Авессалом, Авессалом!» обращены к самому существованию человека.
При этом такой экзистенциализм не обязан знать, что он так называется. «Тошноту» Сартра тоже стоит прочитать, но у меня остается ощущение литературного произведения, написанного философом. А у Фолкнера я вижу большую литературу, у которой есть философское измерение.
Александра Расинская: В крупной литературе всегда присутствует мировоззрение автора. Но оно дано через множество личных историй, переживаний, через сам стиль. Иногда читатель даже не сразу понимает, что произошло: он узнает лишь, что об этом думает тот или иной персонаж.
Автор позволяет нам самим погрузиться в этот мир и прийти к выводам через собственное переживание. В этом сила великой литературы, и далеко не только модернистской.
Новое знание о человеке
Юрий Высоков: Меня давно занимает вопрос: когда, например, Юнг создает свои теории бессознательного, означает ли это, что прежде никто ничего подобного не понимал? Или кто-то из мыслителей прошлого знал то же самое, но говорил другими словами?
С модернизмом возникает похожий вопрос. Это определенная ступень развития человечества, на которой стало известно что-то новое о человеке, и для выражения этого знания понадобилась новая форма?

Андрей Берсенев: Возможно. Сразу ответить я не готов. Но у Юнга очевидна связь с гораздо более ранней традицией — с гностическими текстами, с алхимией. Его невозможно понять без этого круга интересов. То, о чем он пишет, не возникает на пустом месте.
Александра Расинская: Может быть, дело еще и в изменении акцентов. Раньше определенные вопросы рассматривали прежде всего с теологической точки зрения, а Юнг направляет их непосредственно на человека. Он может заимствовать идеи, но по-другому расставлять акценты в соответствии со своей эпохой.
Андрей Берсенев: Мне кажется, сила Юнга именно в том, что для него психология не самодостаточна. Разговор о душе выводит его к метафизике. Нельзя разобраться в человеке, не поставив этих вопросов.
Александра Расинская: Начинаешь читать вроде бы психологическую работу и быстро оказываешься внутри философии, которая мне лично не близка.
Юрий Высоков: Насколько я знаю советскую психологию, она сторонилась Юнга из-за его антинаучности. Но вместе с тем не считала нужным достаточно глубоко вникать в эти проблемы и искать на них ответ. Мне кажется, это касается и более широкого круга советских гуманитарных проблем.
Андрей Берсенев: Я тоже считаю это большой ошибкой. При этом изучать подобные концепции вовсе не означает принимать их. У самого Юнга есть тексты, требующие серьезного критического отношения. В частности, в эссе «Вотан» он обращается к образу пробуждения древнего архетипа, рассуждая о происходящем в Германии. Такие идеи нельзя оставлять без внимания.
Притча Кафки о вратах Закона
Андрей Берсенев читает отрывок из «Процесса» Кафки, который начинается словами: «У врат Закона стоит привратник. И приходит к привратнику поселянин и просит пропустить его к Закону».

Андрей Берсенев: Для меня это очень показательный пример модернистской литературы. Перед нами притча, но сколько здесь психологического, аллегорического, метафорического! Врата можно понимать как путь к Богу, к истине. Это оставлено нашему восприятию.
Александра Расинская: И при этом здесь очень много личного — того, в чем можно узнать что-то свое.
Юрий Высоков: Когда мы вспоминаем эту притчу, обращение Гессе к духовной культуре Востока, «Игру в бисер», речь идет о поиске метафизических оснований в ситуации, когда они утрачены или утрачиваются.
Человек перед технической революцией
К разговору присоединяются зрители. Один из вопросов касается романов Homo faber Макса Фриша и «Бильярд в половине десятого» Генриха Белля: можно ли рассматривать их в контексте модернизма?
Андрей Берсенев: Конечно. И я тоже рекомендовал бы их прочитать. Там важны метафоры, притчевость, нестандартные способы повествования.
Олег, участник встречи: Можно ли рассматривать модернизм как ответ культуры на промышленную революцию, урбанизацию, возникновение нового мира, который людям еще только предстояло освоить? Сегодня мы тоже переживаем перемены, связанные с искусственным интеллектом. Есть ли здесь историческая параллель?
Андрей Берсенев: Конечно, такое измерение есть. Любой большой художник общается со своей эпохой. Крупное произведение — это его встреча со временем.
Я вспоминаю один из любимых своих эпизодов у Фолкнера, в «Особняке», завершающем трилогию о Сноупсах. Минк Сноупс выходит из тюрьмы после долгого заключения. Перед ним совершенно изменившаяся Америка: автомобили, большие города. Он словно переместился во времени.
Но у него есть стержень, пусть страшный: приобрести револьвер и убить родственника, из-за которого его заключение затянулось. И он все время ведет внутренний разговор с Богом, которого называет Старым Хозяином.
Не нужно одобрять его цель, чтобы увидеть масштаб этого образа. Для героя города и технологии остаются чем-то частным по отношению к его внутренней жизни. Мне кажется, Фолкнер даже через такого человека утверждает: человеческий внутренний мир, его принципы, его диалог с Всевышним масштабнее технических перемен.
Александра Расинская: Да, я согласна.
Андрей Берсенев: Но есть и другое движение. Гамсун ненавидит урбанизацию. В трилогии об Августе герой несет новые веяния, непостоянство, искание нового. Август не то чтобы плохой человек. Отношение автора к своему герою сложнее. Но в конечном итоге все нововведения Августа ведут к потерям, неудачам, разрушению. Человек выпустил джинна из бутылки и теперь вынужден жить с последствиями.
Юрий Высоков: Здесь напрашивается параллель с разными направлениями романтизма — революционным и реакционным. Как будто перед нами тоже два разных модернизма.
Андрей Берсенев: Например, Байрон и Озерная школа. Да, такую параллель можно провести.
Что прочитал советский читатель
Владимир Васильев, участник встречи: Какое эхо модернизм вызвал в Советском Союзе? Советская культура умела воспринимать и изучать лучшее. Какой диалог советские авторы вели с этим явлением?
Андрей Берсенев: Я бы начал с Пастернака. Когда называешь его имя, обычно вспоминают «Свеча горела на столе…» — позднюю поэзию. Но ранний Пастернак — крупный модернистский поэт. Вспомним «Спекторского», «Девятьсот пятый год», «Лейтенанта Шмидта».
Общество знает определенную часть творчества этого не только очень крупного, но и вполне признанного поэта, однако его искания нового — остаются в тени… Похожий вопрос можно задать о Цветаевой: насколько широко знают ее сложные поэмы?
Александра Расинская: У меня тоже есть сомнение, насколько широко авторов, о которых мы сегодня говорим, читали за пределами профессиональной среды. Возможно, мое впечатление ошибочно, но доступность книги и ее действительное прочтение — разные вещи.
Андрей Берсенев: Мне кажется, многие из этих достижений, поиски новых гуманистических ответов оставались достоянием узкого круга. Это серьезная общественная проблема. В определенных кругах такую литературу хорошо знали, а широкий читатель далеко не всегда с ней встречался.
Можно провести параллель с архитектурой. Конструктивизм двадцатых годов был новым словом в организации пространства и городской жизни. Достаточно увидеть дом Константина Мельникова в Москве. Затем на смену ему пришел сталинский ампир, своего рода новый классицизм. Допустим, он был нужен, но зачем было подавлять предшествующий поиск? Здесь проявляется противоречивость советской эпохи.

Юрий Высоков: Елена Серебрякова пишет, что советским людям была доступна великая литература всего мира: Фолкнер, Элиот, Манн, Гессе. Возможно, их знали даже лучше, чем на родине. Не возникало ли из этого ощущение, что за пределами СССР тоже «везде свои»?
Андрей Берсенев: Я бы не спешил с таким сравнением. Мы привыкли к образу советского человека, который едет в метро и читает. Но западное общество гораздо сильнее разделено на образованные и малообразованные слои. Люди с серьезным гуманитарным образованием этих авторов знают, да.
А насколько широко у нас читали, например, Томаса Стернза Элиота? Думаю, его знали немногие. Здесь возникает и вопрос перевода. Русская школа перевода Шекспира имеет огромную традицию. С переводами Элиота, на мой взгляд, положение сложнее: например, те переводы «Бесплодной земли», с которыми я сталкивался, не передавали форму и ритм поэмы. Ну и сильно искажали смысл.
Может ли литература вновь стать общей силой?
Максим, участник встречи: Не слишком ли мы прибедняемся? Во все эпохи передовых авторов читала небольшая часть общества. В Советском Союзе возможности познакомиться с мировой литературой были гораздо шире, чем прежде. Сегодня такие возможности тоже есть. Как бы нам не пропустить произведения, которые через пятьдесят или сто лет назовут великими, а нас — слепыми современниками.
Андрей Берсенев: Мне кажется, изменилось само положение литературы. Модерн был литературоцентричной эпохой. Национальная литература участвовала в создании национального государства, в воспитании гражданина. Сегодня я не вижу у нее этой роли.
И признание не всегда приходит только через пятьдесят лет. Пушкина знали сразу, Достоевского знали сразу. Бывают и другие судьбы, но нельзя все объяснить неизбежной слепотой современников.
Моя оценка нынешней литературы довольно жесткая. Премий много, но я не чувствую за ними прежней силы. Литература перестала ворожить — вот мое ощущение.
Александра Расинская: Дай бог, чтобы через пятьдесят лет мы открыли какую-нибудь сегодняшнюю книгу и поняли, что это шедевр. Я была бы рада. Но пока я вижу большой кризис литературы.
Я не противник интернета и не предлагаю разбивать машины и уходить в лес. Однако массовое распространение контента часто делает популярным то, что требует наименьшего напряжения. Визуальные образы легко удерживают внимание, а книга требует времени и погружения.
При этом никто не говорит, что в советское время читали меньше, чем до революции. Сила советского проекта именно в том, что он открыл широким массам доступ к высокой культуре.
Андрей Берсенев: Но, сказав о силе, нельзя же не сказать о слабости?
Да, доступ к высокой культуре был открыт. Но ведь требуется время и годы, десятилетия кропотливого труда, чтобы эта высокая культура во всей ее сложности была привита каждому. Была ли решена эта задача? Мне представляется, что нет. Более того, знатоки и ценители сложной литературы, в которой и разминались все «проклятые вопросы» современности, были узкой группой. Наверное, можно назвать ее гуманитарной интеллигенцией. Но не в названии дело. А в том, что эта группа фактически полностью перешла на антисоветские позиции и в итоге запустила процесс разрушения СССР, поддержанный — чего греха таить? — широкими массами.

Огрубляя, можно сказать, что любители Элиота, Кафки etc. толкнули этот паровоз. (Помните знаменитое «процесс пошел»?) А широкие массы, приобщенные благодаря системе образования к Пушкину, Чехову, Достоевскому, поддержали этот сугубо разрушительный и невыгодный для них процесс. Возникает вопрос: может, и с изучением Пушкина, Достоевского и т. д. у нас было не все в порядке, раз так легко повелись на этот трюк?
Вот этим вопросом, совсем не пустяшным, как мне кажется, открывающим новую тему, предлагаю и закончить наше обсуждение.