Ночной сторож (рассказ, часть вторая)

Продолжение. Начало: Ночной сторож (рассказ, часть первая)

6

Начались ночные дежурства. Вечером Егор приезжал на заводскую остановку на стареньком тряском трамвае, пробегал символические проходные с дремавшим вахтером — тыкал ему в сонные глаза новеньким пропуском с собственной фотографией.

До цеха он шел пешком. Путь, который они проделали на машине Паршина за пару минут, занимал теперь у него добрую четверть часа. Но эти минуты пролетали незаметно, и иногда Егор даже специально замедлял шаг. Он внимательно, пытливо исследовал заводской организм — точнее его останки. Разглядывал старые, все как один обшарпанные корпуса. Некоторые мрачно смотрели на него разбитыми окнами, сквозь которые виднелась таинственная темнота. Над другими высились немые, бездымные трубы. Третьи удивляли его своей необычной формой, видимо, технически необходимой для чего-либо.

У всего этого окружения, сквозь которое, как сквозь причудливый город, проходил Егор, было общее тяжелое молодому сердцу свойство. Оно было немым, беззвучным, глубоко уснувшим, или вовсе — мертвым.

Когда Егор приходил в цех, мужики уже не работали, а весело клубились в тесной своей каморке. Пили крепкий черный чай, дымили дешевыми папиросами. Увидев подходящего к ним паренька, кто-нибудь, дразнясь, восклицал что-то вроде:

— О! Студент идет! Лида, фас! — и в бендежке рассыпался веселый беззлобный смех.

Собака и правда встречала его. Она быстро поднималась на ноги и стояла, замерев, в одной позе, настороженно принюхиваясь к как бы нечужому теперь чужаку, внимательно считывая настроение своих хозяев. Егор медленно подходил к крупной красивой овчарке — он, конечно, все еще её побаивался — и вынимал из сумки с ужином обязательное, заранее заготовленное угощение. Это мог быть кусок свежего мяса, или несколько колец колбасы, отнятой им у своего собственного вечно полуголодного брюха. Лида при виде подарков приходила в радостное возбуждение, негромко приветливо лаяла, легонько махала даже хвостом. Басов, обычно выходивший из бендежки Егору навстречу, одобрительно наблюдал эти сцены.

— Теперь подходи ближе, погладь, не бойся. Она должна к руке твоей привыкнуть, не только к подачкам, — говорил он, и Егор, инстинктивно внутренне сжимаясь (ничего не мог с собой поделать), приближался к овчарке вплотную и немного неуклюже гладил ее по жесткой шерсти. Лида проявляла дружелюбие и покорность.

Басов вручал Егору небольшой ключик от амбарного замка на дверях бендежки, и бригада плотной гурьбой уходила домой. Он оставался один на один с собакой, мертвым заводом и черной ночью.

Студент быстро освоился и завел свой собственный распорядок дежурства.

Сперва располагался в каморке — снимал и аккуратно складывал свою куртку в уголке и доставал врученную ему теплую ватную фуфайку. Щелкал выключателем на фонаре — и по комнатке разливался белый электрический свет. Выкладывал на стол свои скромные пожитки: пластиковый контейнер с едой, телефон, книжку. Далее наступало время чаепития. Рабочие обычно оставляли после себя немного черной, крепкой заварки. Егор зажигал газовую плитку, ставил небольшой чайник — тот быстро закипал, начинал возмущенно шуметь, полный крутого кипятка. Егор наполнял им кружку, где к тому времени уже находились заварка, сахар и кусочек лимона. Так начиналось его дежурство — с кружки дымящего крепкого чая.

Затем первый обход — студент набрасывал на плечи фуфайку и выходил на улицу. Там входила в свои владения ночь — тусклые следы минувшего заката едва виднелись на горизонте. Ночные огни на заводе уже не горели, и всё его огромное пространство медленно погружалось во тьму. Егор не торопился доставать охотничий фонарь, который выдал ему Басов — ему нравилось бродить в мрачных сумерках, разглядывая сложный контур заводского пейзажа, черной очерченной линией выделявшийся на фоне тлеющего алым неба. Он проведывал Лиду — та лежала в своей будке, и, завидя нового знакомого, заинтересовано и вопросительно поднимала голову. Егор кивал ей, точно также, как кивнул бы человеку — он просто не знал, как иначе нужно общаться с собаками. Но Лида, казалось, все понимала и спокойно опускала голову на лапы.

Егор шел к бетонным площадкам, к груде непонятного ему громоздкого металла. В сгущающейся темноте аппараты выглядели чем-то совсем уж диковинным и неземным. Он бродил меж них, слегка толкал ботинком, ощущая, как отдает в ногу холодная тяжесть. В голове просыпались вопросы. Чем были вместе все эти разорванные теперь части некогда единого организма? Какие протекали в них вещества, вступавшие в неведомые реакции? Что они создавали для людей — спасение или смерть?

Рождались и другие вопросы, более приземленные. Кому нужны сейчас все эти железки — неужели они стоят каких-то денег? Но даже если и найдется вор — как он унесет свою добычу, учитывая, что тащить ее нужно будет через весь завод? Не приедет же он на машине… Подобное похищение казалось Егору почти нереальным, а его работа — простой формальностью, условностью или паранойей жадного шефа. «Нужно будет расспросить Басова об этом», — ставил он себе на заметку и шел дальше, к пятиэтажному бастиону главного корпуса.

Если на улице последние отсветы дня позволяли обходиться без фонаря, то за стенами корпуса уже всерьез сгущалась тьма. Лишь какие-то, совсем слабые отголоски заката прорывались сквозь разбитые окна и уцелевшие мутные стекла. Егор доставал увесистый «служебный» фонарь, щелкал выключателем и широкий, прямой, как стрела, пучок белого света вонзался во мглу. В холодном электрическом свете внутренности корпуса выглядели совсем иначе, чем днем, когда Басов проводил его по этажам с неспешной экскурсией. Первый этаж, почти полностью очищенный от оборудования, поражал своей пугающей, громоздкой пустотой. Луч фонаря улетал беспрепятственно куда-то вдаль и оседал лишь на дальней стене бледной светлой пеленой. Негромкий звук шагов разносился вокруг гулким эхом, заполняя собой все пространство.

Другие этажи, напротив, походили на индустриальные джунгли. Вдоль стен и потолка тянулись геометрически верные заросли труб, аппараты различных размеров и формы сидели посреди этого «леса», словно невиданные обитатели механического ландшафта. Сети запутанных черных теней бросались назад, на стены, убегая от холодных, жестких лучей света. Егор шел посреди этажа и тени исполняли вокруг него дикие пляски, подстраивая свои движения под ритм шагов и покачивания руки с фонарем.

В первую ночь Егору было страшно. Ночевать одному в тесной бендежке, бродить в темноте и пустоте брошенных помещений среди холодного громоздкого железа, прислушиваться к своим шагам и смутным шорохам, мгновенно пробуждающим пугливую фантазию — это далось ему не так легко, как он думал вначале. Но он сладил со страхом, подтрунивал даже немного над своей внезапно обнаруженной слабостью. «Ну чего, малыш, темноты испугался?» — спрашивал он себя, и собирался в полночь на очередной обход.

Он обходил свои новые владения три раза за смену: вечером, посреди ночи и утром, на рассвете. В первые дни, когда внутри живы были еще наставления Паршина, желавшего, чтобы он постоянно был на обходах, он совершал их еще чаще — раз шесть в смену. Но довольно скоро ощутил бессмысленность столь частых хождений, впрочем, как и самой своей работы в целом. Кто будет тащить из такой дали какие-то тяжеленные железки, и как? А если такой чудак вдруг и найдется, то есть Лида, которая почует, залает, даст знать. А потому он стал ходить реже — и, как честно себе признавался, больше из порядочности, нежели ожидая грабителей.

Через неделю задули с осенней степи холодные ветры, и Егор почувствовал, как ночью его каморка промерзает насквозь вместе со своим обитателем. Пришлось осваивать топку и клянчить у Паршина дров. Поворчав, тот поддался и в одну из ночных смен Егор обнаружил у бендежки пачку старых поддонов. Горели и грели они хорошо, но воняли маслом, которым пропитались за долгие годы. Теперь у Егора прибавилось еще одно вечернее занятие: небольшим топориком он разделывал поддон, одного ему хватало ровно на две ночи, выгребал из топки холодную черную золу, строил в ней из щепок небольшой шалашик, обкладывая деревом смятую газету. Руки пачкались черным, он машинально вытирал их о фуфайку. Поджигал тоненьким трепещущим огоньком спички бумагу — она вспыхивала ярко, но быстро прогорала, успевая передать щепкам лишь несколько робких огненных язычков. Шалашик разгорался, начинал чадить черным масляным дымом. Егор отворачивал лицо, кашлял и подбрасывал в топку дровишки покрупнее. Когда юный огонь мужал, превращаясь в ревущее пламя, Егор закрывал заслонку и поднимался в каморку, желая проверить эффект. В ней было уже заметно теплее, а вскоре и вовсе становилось жарко, так что Егор проводил половину ночи, пока сохранялся эффект вечернего розжига, в одной лишь футболке. Дальше каморка холодела, и Егор одевался сначала в кофту, а затем набрасывал на плечи фуфайку. Но второго розжига никогда не устраивал — экономил дрова, догадываясь, что скупой начальник повторно их может выдать нескоро.

Он стал много спать на работе. Поначалу старался не ложиться вовсе — испытывал себя на прочность. Читал принесенные из дома книги или смотрел фильмы, скачанные на телефон. Но природа брала свое — несмотря на все старания, ночью он буквально терял сознание, засыпал, уткнувшись лицом в стол и сидя на стуле. Басов, увидев впервые его помятое от воротника фуфайки лицо (она спонтанно заменила ему подушку) со смехом сказал.

— Всему вас что ли учить надо, молодежь? Поставь в ряд три стула, под голову фуфаечку аккуратно сложи — и будешь отдыхать, как младенчик в кроватке.

Егор смущенно отнекивался, что, мол, старается и не спать вовсе, но «вырубает». Басов на это только громче хохотал.

Парень стал поступать точно по совету умудренного опытом бригадира — собирал себе из нескольких стульев «кровать», клал под голову найденную в бендежке бесхозную старую фуфайку, из которой он старательно выбил всю пыль — и задремывал на несколько долгих часов. Никогда сон не был для него так сладостен, как тут, в пропахшей табаком и машинным маслом, перегретой или замороженной ветром, тесной, но необыкновенно уютной каморке…

Будильник вырывал его из странных снов, в которых завод представлялся живым и полным механического движения. Продрав глаза, он поеживаясь вываливался из остывшей каморки в неприветливый холод раннего осеннего утра. Небо было серым и словно грязным. Но через некоторое время появлялось солнце и изгоняло безликую серость с небесного тела. Яркие багровые лучи поджигали его на востоке и через несколько минут огонь разгорался уже во всю мощь вставшего из-за края земли светила. Начинался день.

7

Так прошли первые недели новой работы. Егор уже успел полюбить ее. Перестал робеть одиноких ночей и, как и всякий живой молодой человек нашел в своем занятии массу интересных сторон. Он крепко сдружился с овчаркой Лидой, и уже спокойно, без опаски подходил к ней, гладил по жесткой шерсти, разговаривал.

Читал книги — он не помнил, чтобы в своей жизни когда-нибудь успевал читать так много. Сидя в теплой натопленной каморке, он погружался в перипетии раздобытого остросюжетного романа, и мертвый ночной завод, холодный осенний ветер, гулявший по его безлюдным просторам — сливались в его сознании с атмосферой произведения.

Он открыл для себя выход на крышу пятиэтажного корпуса — и с того дня бывал на ней регулярно. При каждом обходе Егор поднимался чуть выше последнего этажа, отворял дверь, скрипевшую старыми проржавевшими петлями. Выходил на плоское широкое пространство под открытым небом, обнесенное по краю хлипкой, шаткой оградкой. Под ногами трещал иссохший на солнце гудрон, ограждение качало от ветра, взору открывалась даль, а над головой раскрывался беспредельный небесный купол. Тут Егор провожал и встречал солнце, а ночью приходил проведать далекие звезды — здесь он был к ним на целых пять этажей ближе.

Он любил недолгие встречи с Басовым и его мужиками. Это были крепкие, цельные, здоровые люди. Они были немногословны и часто угрюмы — но добры и просты. В табачном тумане, заполнявшем утром бендежку, они усаживали «студента» пить чай, угощали своими припасами. Была в рабочей бригаде парочка балагуров, выдававших под общий гогот забористые юморески. Доставалось от них и Егору. Он пробовал сперва что-то отвечать, но после понял, что бесполезно пытаться их обскакать в остроумии и обижаться тоже глупо. Оказалось, что почти все они, и Басов тоже, работали раньше на этом самом заводе. Когда его остановили и коллектив распустили, они сидели дома без дела и пили горькую, оттягивая время, когда придется идти на работу в магазин грузчиком или катать тележки по торговому центру. Но все вышло иначе — вскоре им предложили вернуться на родной завод, чтобы разбирать его по частям. Мужики почесали головы — и согласились.

— И вам не обидно? — как-то решился спросить их Егор. В бендежке повисла тишина. Только слышен был шум закипающего чайника. Свободная до того атмосфера непринужденного разговора разом улетучилась и возникло напряженное ожидание. Наконец кто-то из бригады ответил.

— А детей моих обида накормит? — это был один из балагуров. В его тоне, вечно развязном и шутливом, теперь обнажилось железо.

Егор понял, что прикоснулся неаккуратно к незажившей еще ране, пожалел о своих словах. Парень-балагур молчал, в бендежке все так же ощущалось напряжение. Его снял другой рабочий, тихий и вечно сосредоточенный.

— Горько, студент, и больно было, когда завод у нас из-под жопы выдернули, а потом с молотка пустили. А сейчас что? Его уже не вернуть. А я вроде как родню хоронить пришел — гроб ему сколочу, могилу вырою. Аппараты, что мы демонтируем, где-нибудь в другом месте послужат. Или пусть тут ржавеют? Нет, студент, мы порядок наводим. Он везде нужен — и на могилке тоже.

Егор, обрадовавшийся внутренне, что острый угол сглажен, хотел сказать еще что-то, но беседу прервал молча наблюдавший за разговором Басов:

— Так, философы, закругляйся, — сказал он как-то слишком властно и немного зло, хотя до того так никогда не общался, — За сегодня хорошо бы добить второй этаж. Лексей Семеныч, справимся? — спросил он у пожилого усатого резчика.

— Должны… — неопределенно отозвался тот.

— Давай, мужики, давай, шевелись! — бригада, недовольно ворча, выходила на утренний холод. Егор тоже засобирался, но Басов притормозил его.

— А ты погоди, надо сказать кой-чего.

Егор послушно подождал, пока все выйдут. Внутренне он вновь напрягся. Наконец комнатка опустела, они остались с Басовым вдвоем.

— Ты больше не задавай такие вопросы, хорошо? — миролюбиво сказал бригадир, но в его миролюбии было что-то жесткое и повелительное. — Тут разные люди. Кому-то завод пофигу, он бы и сам его с радостью продал, а кто-то всю жизнь на нем отпахал и он, как домой сюда вернулся, чтобы еще хоть немного по этой земле походить, да запах понюхать. Разные люди, понимаешь?

— Понимаю — сказал тихо Егор, ощущая, что происходящий разговор носит предельно серьезный характер, чего между ним и Басовым еще никогда не было.

— Ну и хорошо. А что мы железки тут эти пилим, так Паша прав. Большинство их не на переплавку, а на ревизию пойдет — они, может, еще послужат. И потому дорого стоят — для этого вас, студентов и наняли. Не «чернуху» же охранять, кому она нафиг сдалась. Ну, бывай. Иди домой, спи, тебе еще уроки учить, — к Басову вернулась его привычная покровительственная шутливость. Егор вздохнул с облегчением и покинул каморку.

Так прошел месяц его работы. Он получил первую свою настоящую зарплату — небольшие деньги, но для голодранца-студента они показались солидной суммой. Сокурсники завидовали найденному им «хорошему местечку» — еще бы, гуляй себе, да спи на фуфайке — и просили его пристроить их. Большинство его друзей, пытающихся как-то подзаработать, устраивалось продавцами в магазины, курьерами, раздатчиками и расклейщиками объявлений, грузчиками. Работать было можно только днем и приходилось часто прогуливать пары, а потом спускать всю зарплату на покупку курсовых и зачетов на сессии. Егор нехотя обещал «поговорить», хотя сам прекрасно знал, что никаких вакансий у них нет. Есть только два сторожа — он и еще один парень, которого Егор никогда не видел — и все тут. Довольно скудный «рынок труда».

8

В начале второго месяца ему позвонил Паршин. Голос был недовольный.

— Егор, завтра перед работой зайди ко мне в офис, в четыре.

— Хорошо, — ответил студент, неприятно отметив про себя, что начальник даже не спросил, свободен ли он в это время. Он видимо, уже решил, что парень в его маленькой и цепкой власти, раз получил первую зарплату. Егор вспомнил напыщенного собственной начальственной важностью Паршина в его запыленном брежневском «офисе» и внутренне усмехнулся. Все это было, конечно, смешно. Однако легкая вопросительная тревожность все же появилась внутри — «что случилось?».

Егор послушно явился на зов. Увидев зашедшего в кабинет парня, Паршин знаком показал ему на стул, а сам продолжил разговор по телефону.

— Да, конечно, подъезжайте, пропуск я легко… Ерунда, сейчас все формально, не то что раньше… Да, да.

В ожидании Егор уставился в окно. За ним была промозглая поздняя осень. Грязь, серость. Старый потрескавшийся асфальт засыпан побуревшими листьями — их здесь уже некому убирать. Холодная изморось сотнями капель атакует зеркало луж. Непогода. Что будет ночью? Если рабочие не догадаются прикрыть чем-то дрова, те отсыреют и не будут гореть…

— Егор! — вырвал его из размышлений Паршин, тем временем завершивший телефонный разговор. — Скажи, ты ничего не замечал в последнее время на дежурствах?

— Нет, — ответил парень, ощутив внутри некое неудобство, — все было спокойно, — добавил он, придав голосу недостававшей ему бодрости.

— Ты часто делаешь обходы?

— Ну-у-у, нормально, — протянул Егор, сам себя внутренне пнув за подлую неуверенность.

— Что значит — «нормально»? Сколько раз за ночь?

Возникла тягостная пауза. Егор лихорадочно прикидывал в уме необходимое число.

— Ну-у-у (опять тянется это чертово «Ну-у-у»! — подумал он), раз пять-шесть за ночь.

Паршин молча смотрел на него. Снова пауза. Егор ощутил, как у него начинают гореть уши. Вместо ответа начальник придвинул к себе печатный лист с какими-то таблицами.

— Вот смотри. Беглая проверка показала, что пропали аппараты номер девять и двадцать три, а также три задвижки, несколько труб из нержавеющей стали. Ты их случаем не брал?

— Нет, не брал, — севшим голосом ответил Егор.

— Да? А куда же они тогда делись? Какие у тебя идеи?

Егор молчал. Паршин тоже, смакуя мучительную для парня тишину.

–Не знаю, — выдавил, наконец из себя Егор.

— Зато я знаю, — будто ожидая подобного ответа, подхватил Паршин. — Воруют. Мимо вас ходят и нагло тащат. А вы дрыхнете. Верно?

Вновь в кабинете повисла тишина. Стало слышно, как стучит по окну мелкий дождь.

— Если следующая проверка покажет новые пропажи, вылетите с работы. Ты и твой сменщик. С ним я тоже потолкую. Все ясно?

— Ясно, — коротко и сухо ответил Егор.

— Хорошо. — Паршин уже не смотрел на своего подчиненного, обратился к каким-то бумагам. — Можешь идти, — бросил он и сделал характерный жест рукой.

Сдержав резко вскипевшую внутри злобу, Егор молча, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из кабинета. Только спустившись на этаж ниже, он дал себе волю. Ударил с силой кулаком в стену, прорычав что-то нецензурное. Вышел на улицу — в лицо ударили холод и сырость, но Егор был рад им, подставляя ветру разгоряченное стыдом и обидой лицо. Впереди была неблизкая дорога до цеха.

Продолжение следует…