Зелинский подробнейшим образом исследует кабиров, обнажая ту их древнейшую и наимрачнейшую суть, которую всячески хочет затушевать Вольтер

Судьба гуманизма в XXI столетии

Логика построений Зелинского такова. Когда-то, в наидревнейшие времена существовали некие наидревнейшие племена с их зловещими матриархальными религиозными культами. Потом на смену этим племенам пришли другие, те же индоевропейцы, к примеру, или семиты. Но древнейшая матриархальная религиозность не исчезла, а спряталась до поры до времени. Ее почему-то воскресили создатели поздних империй — эллинистической (империя Александра Македонского) и римской (ведущей свою родословную от Энея). Почему этим империям понадобились древнейшие религиозные культы, Зелинский не объясняет. Он это просто констатирует.

Микеланджело. Кумская сивилла. Фреска из Сикстинской капеллы. 1508—1512
Микеланджело. Кумская сивилла. Фреска из Сикстинской капеллы. 1508—1512
1508—1512капеллы.СикстинскойизФрескасивилла.КумскаяМикеланджело.

Предлагая читателю определенное осмысление, я ввел понятие КОВЦ (кочующий очаг высокой цивилизации). И предложил рассматривать популярность древнейших матриархальных культов в несравненно более молодых мировых империях (эллинистической и римской) как свидетельство присутствия в этих империях представителей этого самого КОВЦ. Притом что эти представители или строили империи, обрушивая существовавшие в доимперский период относительно небольшие государства, или помогали дерзкому варварству справиться с непосильной для него задачей построения империи. Но это — мои покамест необязательные аналитические построения.

Зелинский, повторю еще раз, не аналитик, тянущий нити из древности в современность. Он историк. И если бы его спросили, а почему империям понадобились древнейшие религиозные культы, он бы ответил: «Не знаю. Знаю, что понадобились, могу это доказать и точка. Всё остальное — не моя прерогатива». В том-то для меня и ценность Зелинского, что он на приведенный выше вопрос обязательно ответил бы именно так, ибо именно так должен ответить настоящий историк.

Моя задача — объединить историю с аналитикой. Но для этого нужно иметь историю в качестве одного из слагаемых. Именно искомую нами историю предлагает Зелинский. Поэтому давайте неторопливо вчитываться в сообщаемые им сведения. Зелинский пишет: «Восточная неопределенность Кабиров, в связи с естественной потребностью их почитателей сблизить их с религией окружающего эллинского мира, повела к отождествлению Великих богов с теми или другими образами греческого Олимпа, причем они могли, в силу той же неопределенности, произвольно менять и свое число, и свой пол».

Крайне важно, что это нам говорит историк, а не аналитик. Историк сообщает нам, что неким почитателям кабиров (кто они такие, историк не говорит) нужно было сблизить кабиров, обладающих нежелательной для этих своих почитателей восточной неопределенностью (сказал бы сразу — семитским или пеласгическим генезисом) с религией окружающего эллинского мира. То есть такие почитатели, создавая новые культы на основе древшейших, отождествляли элементы древнейших культов с элементами культов промежуточных, олимпийских. И тут могут быть любые отождествления, говорит нам историк, сообщая о том, что строители новых империй действовали по принципу «мы говорим Зевс, а подразумеваем — кабир». Это не моя вольная интерпретация текста Зелинского. Чтобы доказать это читателю, я продолжу цитирование его исследования.

«Первоначально их было, кажется, двое, «Кабир» и его «сын» — Зевс и Дионис, значит: удобный предлог для внесения в кабирические таинства элементов дионисиазма и орфизма. Под влиянием этой мистической религии чета превращается в троицу, два брата Кабира убивают третьего, причем его смерть и воскрешение или воскресение образуют священную легенду культа, параллельную легенде о смерти и воскрешении первозданного Диониса. Но в силу другой метаморфозы, первоначальная чета, приобщив к себе два женских божества, становится четверицей; в ней узнают элевсинскую троицу — Деметру, Аида, Персефону — с прибавлением к ней родоначальника Кериков, Гермеса, что указывает на специально афинское влияние. Так, собирая в себе лучи и дионисических, и элевсинских таинств, самофракийские становятся всеобъемлющей мистической религией, готовясь этим к своей вселенской роли при наследниках основателя вселенского эллинизма».

Так кто говорит о религиозном синкретизме, с помощью которого самофракийские мистерии становились всеобъемлющей мистической религией, готовясь этим к своей вселенской роли? Это говорит историк Зелинский, а не аналитик, которому надо уложить историческое многообразие в достаточно простые схематические конструкции.

Зелинский, не останавливаясь на общих словах по поводу синкретизма, опирающегося на доолимпийскую древность с целью имперского мироустроительства, так развивает эту свою весьма нетривиальную мысль: «Фиванский росток этой религии и был поручен заботам элевсинского апостола, Ликомида Мефапа. Частности его деятельности уже от его современников были скрыты непроницаемой завесой; нам о них и подавно спрашивать не приходится. Но вот возвращается свету дня талисман Аристомена; порабощенные до тех пор мессенцы вместе со свободой обретают вновь и свою национальную святыню. Понятно, что об ее восстановлении заботятся те же фиванцы, которые своими победами им и свободу возвратили (им — это мессинцам, обладающим неким древним кабирианским талисманом — С.К.); понятно, что они поручают это дело тому самому апостолу элевсинской Деметры, которому они уже были обязаны упорядочением своего кабирического святилища — Мефапу. И вот Мефап отправляется в освобожденную страну: он принимает — будем продолжать легенду, переливая ее в историю — от аргосца Эпителя найденный им талисман Аристомена и на основании его, а также и своего прочего святительского знания и опыта, учреждает в Андании мистический культ элевсинских богинь.

Поручение было из самых почетных, и гордость апостола законна. О своей деятельности он сам оставил потомкам свидетельство в той надписи, которую он велел вырезать на пьедестале своей статуи, посвященной им в палатку Ликомидов в Афинах:

Дом я очистил Гермеса и путь благодатной Деметры С Дщерью ее первородной, в том граде, в котором Мессена Праздник святой учредила во славу Великим Богиням».

Обращу внимание читателя на то, что здесь говорится о Великих богинях. И задам и себе, и читателю вопрос — а что если они и есть матери из гётевского «Фауста»? Ведь и впрямь Гёте, влюбленный в греческую и римскую античность, ни разу не упоминает во второй, античности посвященной части «Фауста» классических олимпийских богов. А неклассических древнейших — упоминает. Так нет ли тут переклички? Ответ на этот вопрос я буду вместе с читателем искать у Зелинского, который дает такие пояснения к приведенному им и процитированному мною только что аутентичному тексту Мефапа:

«Гермес здесь назван наряду с Деметрой и Корой: это нас не удивляет, родовой бог афинских Кериков не мог отсутствовать в культе, учрежденном афинским Ликомидом. О других его особенностях нас оповещает знаменитая, найденная в середине прошлого столетия анданийская мистическая надпись, состоящая из 200 без малого строк.

Кто ныне стал бы подходить к ней со священным трепетом, надеясь найти в ней сам талисман Аристомена или уже, во всяком случае, изложение самой сути религии таинств, того бы постигло горькое разочарование: в ней говорится исключительно о внешностях культа и его благочинии, и при этом чаще упоминаются штрафы и даже телесные наказания его нарушителям, чем это приятно для нашего религиозного чувства; но если присмотреться ближе, то и из нее можно извлечь немало для нас интересного. Вызвана она была, прежде всего, превращением самого культа из родового в государственный, состоявшимся в начале I в. до Р.X. — до тех пор, значит, т. е. в течение двух с половиной веков, его ведал определенный род, соответствующий элевсинским Эвмолпидам — быть может, род Кресфонтидов, потомков древних мессенских царей. Но вот последний иерофант из этого рода, Мнасистрат — по собственному ли почину, или по желанию народа — отдает свой святительский сан в распоряжение государства, а вместе с ним и «ковчег и книги»... по-видимому, те самые, в которых легенда видела талисман Аристомена. Эта передача вызвала и ряд других реформ, закрепленных в нашей надписи.

Божества анданийских мистерий перечисляются в следующем, хотя и не очень строго соблюдаемом, порядке. На первом месте стоит, как это и понятно, Деметра; на втором — Гермес, в угоду, как мы видели, Афинам и их Керикам; на третьем — Великие Боги, т. е. Кабиры — мы узнаем соглашательскую деятельность Мефапа; на четвертом — Аполлон Карнейский, в ограде которого и происходил праздник — это для нас нечто новое, но отнюдь не удивительное. Аполлон Карнейский (прозвище темное) был национальным богом спартанцев, иго которых лежало на Мессении в течение ряда столетий; теперь иго было разбито, но Аполлон оставался Аполлоном, и его пришлось поставить в связь с возобновленным национальным культом возрожденной Мессении — интересный образчик греческой религиозности. Наконец, на пятом месте стоит богиня о страшном имени, робко нарекаемая в надписи описательным обозначением Чистой (Hagna); это, как мы знаем из других свидетельств, сама царица подземных глубин, Персефона, она же и Кора. Удивляет нас отсутствие ее супруга Аида, неустранимого участника священной драмы; но наш недоуменный вопрос не получает сколько-нибудь определенного ответа».

Приведя эту длинную цитату, я исхожу из необходимости ознакомить читателя со структурными построениями самого Зелинского, с тем, как сам этот суперкомпетентный историк интерпретирует новый религиозный имперский синкретизм, опирающийся на наидревнейшие, доолимпийские культы. Рассматривая параллельно древнеримскую и эллинистическую религиозную имперскую синкретичность, Зелинский смело строит географические и иные мосты между двумя этими имперскими синкретичностями. Заведя читателей своей книги в античную пелопонесскую Мессену, Зелинский несколькими строками ниже переводит читателей по выстроенному им методологическому мосту в соседствующую с Древним Римом Сицилию.

Зелинский пишет: «Сицилия, благодаря своему изумительному плодородию, вся считалась посвященной Деметре; ее культ распространен здесь повсюду, но нас удивляет то, что не какая-нибудь греческая колония была его центром, а далекий от моря туземный город, Энна. Вероятно, здесь придется признать отождествление старинной местной богини с Деметрой; но оно могло быть только основанием перенесения в Энну элевсинского мифа как последствия культовой ее эллинизации, пути перенесения нам неизвестны. Похищение божественной девы было локализовано именно здесь, близ Энны, у озера Перга; здесь Кора рвала цветы на зеленом лугу, здесь из разверзшейся земли появился царь преисподней на своей колеснице, запряженной черными конями; свою добычу он умчал по поверхности земли, пока нимфа сиракузской речки Кианы не преградила ему пути; разгневанный, он через ее русло проложил себе путь в преисподнюю».

Сообщив нам эти общие сведения, Зелинский далее затрагивает крайне важный для нас сюжет. Зелинский пишет: «Когда состоялось перенесение элевсинского мифа в Сицилию? Во всяком случае, очень давно. Когда в самом начале своего республиканского быта Рим вычитал в книгах кумской Сивиллы повеление дать у себя место культу элевсинских божеств, он заимствовал его не из Элевсина, а — прямо или косвенно, не знаем — из Сицилии».

Напоминаю читателю, что кумская Сивилла — это жрица, подробно упоминаемая в «Энеиде» Вергилия. А также в «Буколиках» Вергилия, «Метаморфозах» Овидия и «Сатириконе» Петрония. А также в «Анналах» знаменитого древнеримского историка Тацита. Напоминаю также, что Сивилла — это пророчица, причем одна из самых авторитетных для Древнего Рима. Что, согласно преданию, именно эта Сивилла создала те самые Сивиллины книги, которые приобрел у нее римский царь Луций Тарквиний Гордый. Что книги эти хранились после их приобретения Римом в храме Юпитера на Капитолийском холме, и что к ним обращались только в очень важных случаях. Что при императоре Августе, покровителе Вергилия, Сивиллины книги были перевезены в храм Аполлона на Палатине, и что фактически весь имперский период эти книги оставались в этом храме. Христианский полководец Флавий Стилихон приказал уничтожить эти книги как зловредно языческие. Стилихон был вандалом на службе у Древнего Рима и фактически управлял Западной Римской империей при первом западно-римском императоре Флавии Гонории Августе, не сумевшем спасти Рим от разграбления варварами. Книги были уничтожены по распоряжению Стилихона в 405 году н. э. А уже через 5 лет, во время вторжения вестготов в Рим, не принявшие христианство римляне горько скорбели о потере книг Сивиллы. И считали эту потерю причиной разграбления Рима.

Для нас важнее всего то, что кумская Сивилла фигурирует в «Энеиде» Вергилия. И хотя это было подробно рассмотрено мною выше, здесь я считаю необходимым напомнить читателю вкратце, как жрец Аполлона сообщил Энею о необходимости добиться нужных ему пророчеств от кумской Сивиллы, которая проживает «у Аверна средь рощи шумящей». Которая «людям вещает судьбу, письмена же листьям вверяет». Как жрец, напутствуя Энея, говорил о важности получения именно этих пророчеств. Как потом умерший Анхиз рекомендует своему сыну Энею с помощью Сивиллы войти через глубины Аверна в потусторонний мир и добраться до светлого Элизия. Как получил в итоге Эней от Сивиллы и прорицания, и помощь в своем путешествии в подземное царство.

Эта же Сивилла повелевает римлянам в самом начале республиканского периода, то есть где-нибудь в районе 500 года до н. э., создать культ элевсинских богов, то есть фактически — культ всё той же Великой Матери или Великих матерей. Вот что пишет Зелинский об этом культе, учрежденном по требованию кумской Сивиллы: «И вот, в Риме был воздвигнут первый греческий храм для греческого культа с соблюдением греческой обрядности — храм, посвященный Cereri Libero Liberae. Церера, это Деметра; неопределенная римская богиня зреющей нивы была отождествлена с греческой даровательницей хлеба. Либера, «дочь», это буквальный перевод греческой Коры; но кто такое Либер? Это слово значит «сын» — сын Деметры, надо полагать, коль скоро Либера — ее дочь; но римляне во все времена разумели под ним Вакха-Диониса. Вот он, значит, «юный бог» священного шествия Иакх, олицетворенное ликование чающих близкую благодать паломников. Слияние с Афинами создало и само шествие и сопровождающего его бога; а если так, то и в создании сицилийско-римской троицы придется признать влияние Афин».

Обсуждая интересующую нас тему Великих матерей, Зелинский пишет: «Деметра Элевсинская, мать Коры, владычица таинств — кем была она с точки зрения той религии природы, которая, если не совпадала вполне с древнегреческой религией, то, во всяком случае, составляла значительную ее часть? Вдумчивый эллин несомненно ответил бы: «это — Мать-Земля», — как это и сделал Еврипид устами своего пророка Тиресия (Вакх. 275 сл.):

Послушай, сын мой. Два начала в мире Суть главные: одно — Деметра-матерь (Она ж — Земля; как хочешь, называй).

Но это толкование, как и вообще религиозные толкования в Древней Греции, не было обязательным, и какой-нибудь другой богослов мог бы оспорить его довольно вескими соображениями, ссылаясь и на миф, и на земледельческий характер культа. В мифе Земля тоже выступает, но, скорее, как противница Деметры: это она производит, «угождая Аиду», тот волшебный нарцисс, обладание которым отдает Кору похитителю; а если отождествлять Мать-Землю с Реей, матерью и Деметры, и Аида, и самого Зевса — как это делали многие, — то ведь и Рея выступала в мифе отдельно, как примирительница в споре своих детей. Земледельческий же характер культа заставлял видеть в Деметре богиню хлебопашества, т. е. той человеческой деятельности, которая насиловала Мать-Землю, заставляя ее против своей воли служить человеку своими дарами».

Отвергнув тем самым отождествление всех Великих матерей с Матерью Землей, она же — Гея, она же, между прочим, — Мать сыра земля из славянской мифологии, Зелинский далее предлагает оставить в стороне эту Мать Землю, она же — обоготворяемая природа. Предложив читателю такой подход, Зелинский далее пишет: «Займемся только богиней-Матерью (Meter). Ее культ принадлежит к самым запутанным проблемам древнегреческой религии. С одной стороны, мы должны различать чисто греческую богиню-Мать; ее нам представляет уже доисторическая критская культура II, если не III тысячелетия: это — женская фигура на вершине горы с копьем в руке, по обе ее стороны стоят львы, вблизи — символы критского Зевса, перед ней — адорант в экстатической позе. Так как Крит и позднее считался родиной Зевса и местом культа его матери Реи, то соблазнительно присвоить это имя безыменной, как и все доисторические фигуры, древнекритской богине львов, особенно, если согласиться с тем, что само имя Реи (Rheie = (о)reie «горная») означает «горную» богиню; но читатель сейчас увидит, какие трудности этим создаются».

Эти трудности, как утверждает Зелинский, состоят в том, что (цитирую) «от греческой богини-Матери мы должны отличать азиатскую, чтимую в Греции и греками под тем же именем. В самом чистом, но именно азиатско-чистом виде, ее культ правился в Пессинунте...»

Пессинунт мы будем обсуждать чуть позже, цитируя всё того же Зелинского. Вначале приведем его слова о том, что азиатская Мать, отличающаяся от Матери греческой, почитается в Греции, потому что на греков сильно влияли их малоазийские колонии вообще, в том числе и те, которые расположены в анатолийской Фригии. Обсуждая это влияние образа матери, существовавшего в греческих колониях Малой Азии, на аналогичный собственно греческий образ в том его виде, в котором он существовал на территории греческой метрополии, Зелинский утверждает, что на религиозное сознание коренной Греции «этот азиатский образ с окружающим его своеобразным культом долгое время действовал не непосредственно, а через свои сильно эллинизованные претворения в греческой Азии. С чрезвычайной опаской подходим мы к этому вопросу: свидетельства о культе Матери в греческих колониях Анатолии многочисленны, но очень лаконичны. Они большею частью установляют только наличность в данной общине нашего культа, ничего не говоря ни об его характере, ни подавно об его филиации с пессинунтской Матерью, с одной стороны, и с ее культами в коренной Греции, с другой».

Вновь мысль Зелинского возвращается к тому, что связано с Пессинунтом, и вновь мы отвергаем соблазн немедленного рассмотрения этой важнейшей темы, двигаясь дальше по тому интеллектуальному пути, который проложен для нас Зелинским. Двигаясь по этому пути, мы встречаемся уже не с чисто азиатской или с чисто греческой, а с некоей азиатско-греческой Матерью. Вот что пишет о ней Зелинский:

«Эта азиатско-греческая Мать, называемая иногда, подобно своему пессинунтскому первообразу, Кибелой, представлялась всепревосходящей по своему могуществу богиней, как и подобало той, которая родила Зевса; это к ней относится молитва хора в «Филоктете» Софокла (ст. 391 cл.):

Царица гор, ключ жизни вечный, Зевеса матерь самого, Что златоносного Пактола Блюдешь течение — Земля! Чьей волей над быком могучим Ретивый торжествует лев...

Таинственный символ заклания быка — точнее, растерзания быка львом — проходит через всю греческую религию от ее зародышей до позднейших времен, поскольку она находилась под азиатским влиянием; что он означает здесь, тщетно спрашивать — это было одной из тайн мистического культа. Непосвященные знали только, что торжествующий над быком лев сам был покорен Великой Матери: прирученный, он ластился к ее ногам, смирно лежал на ее коленях — вы представляете себе ее исполинский рост — но еще чаще пара или четверка этих хищников везла колесницу, на которой разъезжала их повелительница — Одна? В Греции — да; но если она и сидела в недостижимом величии одинокая на своей чудесной колеснице, то ее окружали ее демонические прислужники — корибанты. Кто они — опять тщетно спрашивать; их роль напоминает роль сатиров в оргиастическом культе Диониса: но в то время как в тех мы легко узнаем леших народной веры и наше почтение к их божественности приправлено доброй долей насмешливости, по отношению к корибантам никакой юмор неуместен: их впечатление — безумие и ужас. Не обрадуется тот, кого в безлюдии встретит Царица гор со своею шумною свитою корибантов: не скоро вернется к нему его спугнутый их внезапным появлением разум. Правда, и здесь «ранивший исцеляет»: чтобы вылечить обезумевшего, прибегали к помощи корибантов. Сами они, конечно, на зов не являлись; их заменяли «корибантствующие», смертные жрецы или священнослужители Великой Матери. Обступив связанного и осененного покровом больного, они плясали вокруг него, сопровождая свою пляску оглушительной музыкой на кимвалах (медных тарелках) и тимпанах (тамбуринах). Эта дикая пляска должна была вызвать в больном искусственный экстаз, а затем, по охлаждении пыла, вместе с этим новым безумием его покидало и прежнее... так, по крайней мере, надеялись».

Ну вот, мы, наконец, и добрались до чего-то по-настоящему существенного для нас! До чего же именно? До того образа Матери, который соединен воедино:

а) с корибантами, являющимися фактически тем же самым, что и кабиры,

б) с Фригией, которая помимо уже обсужденных нами тем типа фригийского колпака, способна подарить нам новое понимание очень запутанного вопроса о том, какую на самом деле религию исповедуют и Эней, и его отец Анхиз, эти отцы-основатели Великого Рима, наследующего Великой Трое.

(Продолжение следует.)

Нашли ошибку? Выделите ее,
нажмите СЮДА или CTRL+ENTER