Норррмальность

Философско-лингвистическое эссе

14января 2026 года в журнале «Россия в глобальной политике», главным редактором которого является председатель Совета по внешней и оборонной политике и директор по научной работе дискуссионного клуба «Валдай» Федор Александрович Лукьянов, вышло интервью с очень впечатляющим названием.

Если бы не название, то я, возможно, и не стал бы обсуждать это интервью. Но название представляется мне на порядок более значимым, чем само интервью.

«Жить нормально хотят все» — вот то название и та тема, которые мне хотелось бы обсудить.

Потому что в названии вводятся два понятия.

Во-первых, понятие нормальной жизни. Как говорят в таких случаях на Украине, «що цэ такэ и с чем это исть?»

И, во-вторых, что неким не до конца понятным образом, лингвистическим эквивалентом которого является словосочетание «нормальная жизнь», хотят жить именно все. Между прочим, если хотя бы один человек этого не хочет, то категорическая констатация этого «всемства» (знаменитое выражение героя «Записок из подполья» Достоевского) оказывается ложной.

Это вытекает даже из формальной логики.

Все любят сладкое. Иван не любит сладкое. Так все ли его любят? То, что его любят многие, понятно, но уже не все, потому что Иван его не любит.

В «Записках из подполья» герой говорит по поводу всемства, которое, согласно его рассуждениям, в том, что все отвергают живую жизнь: «Знаю, что вы за это на меня закричите, ногами затопаете, говорите, дескать про себя одного и про ваши мизеры в подполье. А не смейте нам говорить — все мы. Позвольте, господа, ведь не оправдываюсь я этим всемством (слово выделено мной — С. К.)».

В постсоветские десятилетия апелляция к всемству была достаточно сомнительной с точки зрения существовавшей политкорректности. Потому что считалось, что сколько людей — столько мнений, что нельзя всех стричь под одну гребенку и что лозунг о «правоте большинства» надо оставить в авторитарном прошлом.

Но тот, у кого берет интервью Федор Александрович Лукьянов — а это Виктор Лазаревич Хейфец, профессор РАН, директор Центра ибероамериканских исследований СПбГУ, главный научный сотрудник института Латинской Америки — твердо настаивает именно на том, что все хотят жить нормально, то есть на том всемстве, которое, в общем-то, находится в сложных отношениях с плюрализмом, утвердившемся, казалось бы, окончательно.

И мне хочется просто по-человечески узнать, откуда Виктор Лазаревич может знать, чего хотят все? Он не Господь Бог. И не всевидящий пророк. Он один из многочисленных представителей определенного сообщества. И не более того. И потому он по определению просто не может знать, чего хотят все. Но он заявляет об этом с абсолютной категоричностью, свойственной определенному высоколобому контингенту. У этого контингента есть оракул, чьи суждения контингент воспринимает как безусловные. Но даже в этом случае это касается только данного контингента, который вроде бы не имеет никаких оснований для того, чтобы говорить за всех сразу.

Человеческая воля свободна, и каждый может хотеть своего. А когда говорят, что все не просто делают одно и то же, а именно хотят одного и того же, то ни о какой свободной воле и ни о каком праве на индивидуальное своеобразие речи не идет. Одного и того же, может быть, могут хотеть муравьи. Но не люди.

Между тем, Виктор Лазаревич Хейфец настаивает на этом всемстве. А Федор Александрович Лукьянов (если мне не изменяет память, исповедующий православие, в котором вопрос о свободе воли имеет решающий характер) выносит этот тезис Виктора Лазаревича Хейфеца в заголовок интервью, подчеркивая тем самым и свою солидарность с тезисом, и его значимость.

Конкретно Виктор Лазаревич Хейфец вводит всемство (еще раз повторю — казалось бы, ставшее моветоном) нижеследующим образом (цитирую интервью):

Федор Лукьянов: Люди, живущие в Венесуэле, чего хотят? Им все надоело хуже горькой редьки или у них есть какие-то антиимпериалистические или, наоборот, проамериканские настроения?

Виктор Хейфец: Есть и то, и другое. Жить нормально хотят все.

Обратите внимание, я не шью лыко в строку. Я цитирую Виктора Лазаревича Хейфеца, согласно которому есть, во-первых, некая нормальная жизнь (Виктор Лазаревич не объясняет, что она такое — всем, кроме одного идиота, он же ваш покорный слуга, это, похоже, очевидно. Отсюда, видимо, и всемство).

И, во-вторых, что непонятным мне и абсолютно понятным остальным образом (он же — нормальность) хотят жить именно все.

По этому поводу у меня есть несколько зарисовок, которыми я хочу поделиться с читателями.

Зарисовка № 1. По первой профессии я геофизик, кандидат физ.-мат. наук, защитившийся в конце 1970-х годов. Это потом я окончил Щукинское училище. Так вот, будучи геофизиком, я три месяца подряд измерял космические поля, проживая в некоем очень маленьком населенном пункте, расположенном на Байкало-Амурской магистрали.

Там я познакомился с невероятно оригинальным путевым рабочим, который, будучи стихийным мыслителем, оказывается конгениален выдающемуся интеллектуалу по фамилии Хейфец, который в своем интервью апеллировал к этому самому «все».

Данная конгениальность рождает перл, по сути, совершенно аналогичный перлу, изрекаемому Виктором Лазаревичем Хейфецем.

В исполнении путевого рабочего это звучит так: «Все бабы пьють — моя жана, Степанова. все бабы —… (тут нецензурное выражение. — С. К.) — моя жана, Степанова».

То есть у путевого рабочего статистическая выборка, на основании которой он говорил о всемстве (в данном случае — бабьем), состояла из двух элементов: его жены и жены некоего Степана. У мудрого путевого рабочего, сумевшего гениальным образом ввести в свои высказывания это самое всемство (убежден, что Достоевского он не читал) для такого обобщения была не вполне репрезентативная выборка. Но другой-то у него было, а создать обобщение очень хотелось в силу органической философичности характера.

Конечно же, и господин Хейфец, и господин Лукьянов могут опереться на более репрезентативные выборки, состоящие, например, из родственников и знакомых, коллег по коллективам, существенной части так называемого политического класса, им знакомого резко лучше, чем мне.

Но никакая выборка, включая социологически достаточную, не может быть основанием для всемсва. Только опросив всё население планеты (что невозможно) или всё население Латинской Америки дозволительно в принципе настаивать на том, что все хотят чего-то одного, именуемого нормальной жизнью.

И интересно, что надо спросить, проводя такой чисто умозрительный опрос, совершенно невозможный в реальности? Надо спросить, хотите ли вы жить нормально?

Даже самый тупой социолог (а таких, к сожалению, немало) так вопрос не сформулирует. Потому что любые респонденты тут же спросят: а что вы имеете в виду?

И откуда вообще взялся тезис о том, что все хотят нормально жить? Кто его ввел в политический оборот? Ведь не Виктор Лазаревич и Федор Александрович сподобились на данную очень дерзкую политико-лингвистическую, а, в общем-то, и экзистенциально-антропологическую инновацию?

Знакомлю читателя с результатами моего блиц-исследования (оговаривая, что оно именно блиц). Цитирую «Тульские новости» за 16 июля 2019 года.

«Тульские новости» сообщают, что 16 июля Тулу с рабочим визитом посетил премьер-министр РФ Дмитрий Анатольевич Медведев. Что, побывав на индустриальных объектах, Дмитрий Анатольевич переключился на культуру и осмотрел музейный квартал на улице Металлистов. Что сопровождал Дмитрия Анатольевича в этом осмотре, давая необходимую информацию, министр культуры РФ Владимир Ростиславович Мединский.

Далее (цитирую «Тульские новости») после «небольшой прогулки по набережной и пары фото с туляками Медведев под проливным дождем отправился в „Октаву“ (тульский индустриальный кластер — С. К.)».

Далее не совсем грамотная фраза, но я цитирую, как написано: «На базе кластера обсудили развитие комфортной городской среды…» Внутри этого обсуждения и родилась знаменитая фраза Дмитрия Анатольевича Медведева: «Люди хотят жить нормально здесь и сейчас».

До этого в 2011 году (желающие могут ознакомиться с видеосюжетом) Дмитрий Анатольевич Медведев, пожимая руку солдата и осмотрев выправку построенного военного подразделения, тоже сказал: «Нормально». На что тут же достаточно горячо отреагировали интернет-пользователи.

Я бы обратил внимание читателя еще и на лингвистический оборот, использованный Федором Александровичем Лукьяновым во время интервью с Виктором Лазаревичем Хейфецем.

Я уже привел этот лингвистический оборот — «чего они хотят» (имеются в виду венесуэльцы, у которых, возможно, всё не как у людей, про которых понятно, чего они хотят). Дальше с пренебрежением — о том, что «все надоело хуже горькой редьки», или какие-то (это важно!) антиимпериалистические (о, ужас! — С. К.) и тут же «или антиамериканские» настроения.

Я, к примеру, постеснялся бы спрашивать в подобной интонации о том, чего хотят коровы, которых пасет мой знакомый пастух на костромских полях. Но, в общем-то, это дело вкуса. И что именно со вкусом — тоже понятно.

Напоминаю рафинированным собеседникам, что случилась трагедия, неслыханное нарушение международного права, что там, вообще-то, героически погибли люди. Да и вообще, как сказал английский поэт Джон Донн, «никогда не спрашивай, по ком звонит колокол — он звонит по тебе».

Далее хочу подчеркнуть, что я действительно с огромным уважением отношусь ко всем народам мира и любое другое отношение считаю крайне неправильным. Поэтому если кто-то заподозрит, что в анекдоте, который я сейчас приведу с чисто аналитическими целями, хоть что-то значат национальности людей, выражающих разные подходы к жизни, то этот кто-то пытается навязать мне позицию, которая, может быть, уже и в ходу, но мне глубоко чужда.

Что же касается анекдота, то там ёмко выражено некое представление о нормальной жизни, и он таков.

Представитель чеченского народа (не мною, а в анекдоте именуемый «чечен») поймал золотую рыбку. И начал разогревать сковородку, чтобы рыбку на ней поджарить.

Рыбка ему говорит: «Не делай этого. Я могу исполнить три твоих желания».

Чечен (называю так, как данный герой, мне, кстати, глубоко симпатичный, назван в анекдоте) отвечает золотой рыбке: «У меня есть одно желание — съесть тебя. А других желаний у меня нет».

Рыбка ему отвечает: «Ну как же так? На той неделе меня поймал еврей. У него было три желания, и я их исполнила. Он захотел получить богатую яхту, дворец и миллиард долларов на личный счет» (наверное, для того, чтобы зажить нормальной жизнью, желанной всем? — мое NB! С. К.).

На что чечен отвечает: «Вот теперь у меня появились три желания — фамилия этого еврея, адрес и телефон».

Так вот, господа всенормальщики. Всегда будут те, у кого будут «три желания»: Ваши фамилия, адрес и телефон. Так что ваша нормальная жизнь очень проблематична. И никакие спецслужбы вас не защитят, потому что при всенормальности спецслужбисты — тоже всенормальщики. А тогда они не спецслужбисты, а бизнесмены. И они сообщат Ваши фамилии, адреса и телефоны за определенную мзду. Ничего личного — только бизнес. Вы в этом сомневаетесь? Так, к вашему сведенью, они уже вовсю это делают. И не только в нашем отечестве. Хотя и в нем, конечно же, тоже.

Итак, зарисовка № 1 посвящается всемству в варианте путевого рабочего, живущего в маленьком дальневосточном селе, а также в варианте совсем иначе живущих респектабельных интеллектуалов, обсуждающих проблему латиноамериканского всемства.

Зарисовка № 2 — очень важный контраст в отношении к всемству, прекрасно переданный в анекдоте о золотой рыбке, пойманной чеченом.

Зарисовка № 3 касается «онормаливания» героических спецслужбистов. Одному моему знакомому в 1995 году надо было выселить недобросовестного арендатора. И это подрядилась сделать фирма, возглавляемая действительно легендарным спецслужбистом (героем СССР, руководителем неких спецвойск в СССР и так далее). Конечно же, на абсолютно законных взаимовыгодных условиях.

Проходит время — фирма бездействует. Когда мой знакомый спрашивает героического руководителя о том, чем вызвано бездействие, тот отвечает, во-первых, страстно, а, во-вторых, с расширенными зрачками: «А вдруг там чечены?» Все, наверное, понимают, что мои симпатии на стороне этого «вдруг», а не данного героя советской эпохи, имевшего высочайшую награду и сильно «онормалившегося» в постсоветское время.

Мой знакомый, сам придя и выселив недобросовестного арендатора, еще и гордился, сколько он при этом сэкономил. А я получил крупицу бесценного опыта в вопросе о том, что такое «онормаливание», когда речь идет не об абстрактном представителе этноса, крайне тяготеющего в определенной своей части (ни Эйнштейн, ни Ландау к этому не тяготели) к некоей обобщенной нормальности, а вполне героического спецслужбиста.

А почему бы нет? Он что — рыжий? Все хотят нормальной жизни, ну и он хочет! А зачем ему тогда нарываться на то, что может круто помешать счастливой реализации этой самой нормальной жизни?

Кто-то считает, что мой пример не репрезентативен? Ой ли. Еще убедитесь, господа, в том, насколько он репрезентативен, когда начнут сдавать ваши всяческие данные тем, у кого, в отличие от вас, нет особой тяги к нормальности или кто по-другому ее понимает. А можно ли по-разному понимать нормальность? Серьезный вопрос.

Зарисовка № 4 касается тех, кто совсем не вписан в нормальность, при том, что мы не очень понимаем, что это такое, но в целом ощущаем. Поэт Николай Гумилёв писал по этому поводу: «Чтоб войти не во всем открытый // Протестантский прибранный рай, // А туда, где разбойник, мытарь // И блудница крикнут: „Вставай!“

Кто бы что ни подразумевал под «нормальностью», но то, что она ближе к прибранному раю из стихотворения Гумилёва, вряд ли необходимо доказывать. Это из разряда очевидного.

Ну так вот. Идет какой-нибудь 1978 год (говорю по памяти, могу ошибиться). Очень по тем временам нормальный пансионат. Ну такой нормальный, что дальше некуда. В нем по путевке я зачем-то (зачем — не помню) живу, тоскуя до предела, и нахожу родственные души — трех спецназовцев из совсем крутых подразделений, которых начальство послало в этот пансионат отдыхать перед очередным глубоким рейдом в тыл противника.

Потом они лично или их собратья вытаскивали из Ирана подброшенные туда трупы с тем, чтобы, как говорил Андропов, «не расширилась Зеленая дуга». Трупы вытащили, трое из пятерых погибли.

Но на пути в Иран им надо было пересесть в Афганистане с вертушки на машину. И по пути они увидели яму, в которой сидел так называемый «дух», отказывающийся говорить на каком-либо языке. Один из пересаживающихся в машину лиц, очень скептически относящихся к нормальности, мимоходом посмотрев на «духа», просто сказал: «Ой, а кто это тут такой?» — и «дух» сразу же заговорил на узбекском.

Но это было после. А покамест спецназовцы отдыхали в очень нормальном, ну прямо-таки совсем-совсем норррррмальном пансионате повышенного качества, и им было ну совсем плохо от этой ненавидимой ими нормальности.

А когда таким людям плохо, они что делают? Либо дерутся, либо напиваются, либо то и другое вместе.

Драться в пансионате эти люди не могли. Когда-то один такой человек, временно потерявший работу, на мое предложение временно стать начальником моей охраны ответил: «Да я бы с радостью, только меня этим ментовским штукам не учили». На вопрос, чему же учили, он ответил (с огромным упреком в адрес тех, кто учил), что учили только убивать — пальцем, камнем, веткой и всем чем угодно еще.

При таком обучении поди ж ты подерись в элитном пансионате. Греха не оберешься.

Так что остается пить.

Пили они по-черному. И я наблюдал за тем, что водка не действует на них, а тоска от пребывания в нормальности (именно от этого, а не от чего-то другого) стремительно нарастает.

Наконец эти отвергатели нормальности выпили всю водку, которая была в их распоряжении. Почему ее нельзя было добыть в пансионате, не помню (то ли ночь была, то ли что-то другое). Короче, надо было ехать в деревенский магазин.

Я поехал вместе с ними. Ехали мы на «жигулях». И каким-то образом доехали, несмотря на то, что водитель (один из этих трех спецназовцев) был, что называется, в дребадан.

Три героя (говорю без шуток) начинают ломиться в дверь закрытого магазина. И делают это очень шумно. Деревня большая, желающих подраться много. И человек пятнадцать идут к магазину (кто с ломом, кто с топором, кто с монтировкой). Унылое отчаянье на лицах героев сразу исчезает, и они начинают светиться от счастья. Но они не лезут в драку.

Они кидают на пальцах — кому повезет вкусить не полной нормальности хотя бы на короткое время.

Везет одному из трех героев, но он тоже не лезет в драку. Он начинает курить. Прошло больше пятидесяти лет, а я до сих пор помню, как он курил.

Курил медленно, сладко, расслабленно, с просветленным лицом, ожидая короткого удовольствия. Примерно с таким выражением лица настоящий меломан слушает музыку Моцарта.

Потом он кинул окурок и отработал. Сколько-то деревенских осталось лежать, сколько-то убежали. А три героя сели в «жигули» и поехали обратно в пансионат.

Очень милый и физически плохо подготовленный журналист, позже трагически погибший, в те же 1970-е годы просил одного из таких героев во время праздничного застолья: «Покажи мне, как надо бить».

И герой отвечал: «Бить надо так, чтобы кулак выходил с другой стороны тела».

Дальше, рассказывая об афганской ситуации, он так описывал посекундный норматив в проводимом тренинге: открыть дверь — две очереди — граната — закрыть дверь — столько-то секунд. Не выполнил норматив — штрафные занятия (к вопросу об охране Мадуро).

На восклицания того же милого журналиста: «А как же правительство?» (речь шла об Афганистане), данный герой ответил: «Че правительство? Правительство… На них же не написано».

Позже, в Карабахе, когда я рассказывал эту историю, руководитель этих самых спецов воскликнул: «Было, было написано, Сергей Ервандович! Говорили им, что правительство в таком-то зале! Но они разгорячились и всех шлепнули».

Мне скажут, что я цепляюсь за спецов, которых потому-то и отделяют от общества, что им не нужна нормальность. А все остальные, если могут вкусить нормальности — сразу же это делают.

Ленин-то, знаете ли, прямо «вцепился» в нормальность. Запросто мог стать таким же, как Керенский. Дворянская семья, блестящая успеваемость (кстати, отец Керенского был его преподавателем и сообщал впоследствии, что пятерки были по всем предметам, но наибольших успехов его ученик добивался в том, что касалось древних языков и религии).

Красин тоже — уж так «хотел» нормальности, что дальше некуда. Поссорившись с Лениным по вопросу допустимости присутствия большевиков в Государственной думе, а также по вопросу богостроительства, он начал как бы новую жизнь мелким инженером в компании «Сименс и Шуккерт». Через короткое время стал чуть ли не совладельцем этой компании. Как минимум, уж точно очень крупным ее менеджером. С точки зрения нормальности все, казалось бы, на высшем уровне.

Но когда Ленин позвал его в Москву голодать и пить морковный чай, он с радостью поехал. За нормальностью он поехал?

Знаете, из какой семьи был нарком иностранных дел Чичерин, член РСДРП с 1905 года? Его отец — дипломат (люди, компетентные в этом вопросе, утверждали, что истоки рода Чичериных — это Чичерини — князья Священной Римской Империи). Его мать — баронесса Жоржина Егоровна Мейендорф — принадлежала к знаменитому роду Мейендорфов.

Сам Чичерин вполне преуспел по дипломатической линии. Ему в РСДРП что, густо было намазано медом нормальности?

Джордж Гордон Байрон отдал все свое состояние революционным грекам, боровшимся с османским игом. Он отказался от нормальности, причем сделал это демонстративно. И вот, что он написал в своем последнем, предсмертном стихотворении:

Встревожен мертвых сон — могу ли спать?
Тираны давят мир — я ль уступлю?
Созрела жатва — мне ли медлить жать?
На ложе колкий терн; я не дремлю;
В моих ушах, что день поет труба
Ей вторит сердце…»

Очень «нормальный» текст, правда? Такой нормальный, что дальше некуда.

И еще два высказывания, которые настолько пронзительны по интонации, что не хочется обсуждать вопрос о юридической законности деятельности тех, кому эти высказывания принадлежат.

Первое из высказываний принадлежит Александру Ульянову, приговоренному к смертной казни и воспользовавшемуся правом на последнее слово вовсе не для того, чтобы попытаться «нормализовать» ситуацию. Вот что сказал старший брат Владимира Ильича: «Среди русского народа всегда найдется десяток людей (десяток людей — это, конечно, из разряда нормальности — С. К.), которые настолько преданы своей идее и настолько горячо чувствуют несчастье своей Родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать ничем».

Подчеркну опять, что юридическую сторону вопроса здесь обсуждать не собираюсь. И даже содержание не обсуждаю. Я обсуждаю интонацию, ее связь с нормальностью и контрастность этой интонации с интонацией Федора Александровича Лукьянова, спросившего Виктора Лазаревича Хейфеца о том, что нужно этим венесуэльцам.

А что было нужно Че Геваре? Наверное, нормальность?

И что было нужно лейтенанту Шмидту?

Борис Леонидович Пастернак перевел в стихотворный регистр прозаическую речь Шмидта фактически без особых корректив. Поэтому я позволю себе напомнить читателю отрывок из его поэмы «Лейтенант Шмидт». Подчеркну, что это стихотворно-документальный текст. Он таков:

Напрасно в годы хаоса
Искать конца благого.
Одним — карать и каяться,
Другим — кончать Голгофой.

Как вы — я часть великого
Перемещенья сроков,
И я приму ваш приговор
Без гнева и упрека.

Наверно, вы не дрогнете,
Сметая человека.
Что ж, мученики догмата,
Вы тоже жертвы века.

Я тридцать лет вынашивал
Любовь к родному краю,
И снисхожденья вашего
Не жду и не теряю.

<…>

В те дни, — а вы их видели
И помните, в какие,
Я был из ряда выделен
Волной самой стихии.

Не встать со всею Родиной
Мне было б тяжелее,
И о дороге пройденной
Теперь не сожалею.

Я знаю, что столб, у которого
Я стану, будет гранью
Двух разных эпох истории
И радуюсь избранью.

Налицо очевидная защита нормальности, правда же?! И не надо лицемерно отвергать то, что декларируемая нормальность является очевидным слагаемым того, что именуется концом истории.

Все захотят нормальной жизни только в конце истории.

Но, во-первых, этот конец будет чудовищным.

Во-вторых, главное объяснение СВО — это, конечно, нежелание русских вписаться в конец истории.

И, в-третьих, всегда найдутся те, кто так долбанет по концу истории, буде он замаячит, что мало никому не покажется. В том числе тем, кто настойчиво заявил о всеобщем стремлении к нормальной жизни.

Дмитрия Анатольевича Медведева, являющегося родоначальником «всенормальности», по крайней мере, в нашем политикуме, с момента начала СВО вдохновила борьба с украинскими бандеровцами. И он очень активен в этом направлении.

Но бороться с бандеровцами и он лично, и весь наш политикум, не сбежавший за границу и не ушедший во внутреннюю эмиграцию, могут только, если стратегическим, концептуальным и даже метафизическим содержанием борьбы с бандеровцами (и понятно, что не только с ними) будет нечто, очень далекое от нормальности.

Я знаю, что очень многие в России хотят этой нормальности и, наверное, их большинство.

Я готов сделать все, чтобы защитить (а не подорвать!) то, что позволяет им жить нормально.

Но я знаю твердо, что никто русским не даст жить нормально. Так что хотеть не запретишь, а будет то, что будет. Либо отказ от нормальности во имя чего-то совершенно другого и состоятельность в том, что касается отпора всем силам, мечтающим об окончательном решении русского вопроса, либо нормальность, плавно перетекающая в это самое окончательное решение. Суть которого даже не в гетто, а в натуральном макроОсвенциме для русских (а таковыми являемся мы все).

Эту позицию я и попытался сформулировать в данной статье. Она достаточно горькая, и буду рад ошибиться.

И пару слов о Венесуэле. Все, что говорится о захвате Мадуро, — ложь от начала и до конца. Одно из ее слагаемых — смерть тридцати двух кубинцев, будто бы не породившая смерти хотя бы сотни американцев.

Когда кубинцы захотят нормальности — не знаю. Возможно, и захотят, тут все непросто. Но пока они являются лучшим спецназом мира. Даже лучшим, чем какой-либо САС. А уж об американцах и говорить не приходится.

И еще маленький пример, что называется, на посошок. Один трехзвездный генерал мне сказал, наливая нелюбимый мной виски в стакан: «Я говорю: сынуля, ты же уже полковник, герой России, ты самоутвердился в том, что касается боевых подвигов. Уходи в отставку, иди в концерн дяди на очень престижное место. Дядя хочет, чтобы ты на нем оказался. Будешь получать в сто раз больше и (внимание!) заживешь нормальной жизнью (было сказано в точности так — С. К.).

А мне сынуля ответил: «Пап, да пошли они на три буквы».

Ну, и мы выпили — за сынулю и за эти три буквы.