Трамп и «последнее искушение» евангелистов
ИА Красная Весна публикует перевод статьи Майкла Герсона — одного из главных помощников и спичрайтеров президента США Джорджа Буша — мл, колумниста The Washington Post. Статья «Последнее искушение» вышла 11 марта 2018 года в журнале The Atlantic и публикуется с сокращениями.
В материале, который написан в период первого президентского срока Дональда Трампа, автор дает свой ответ на вопрос, как случилось, что подавляющее большинство американских евангелистов стали опорной группой для президента с демонстративно нехристианскими взглядами.
Одно из самых удивительных явлений в новейшей политической истории — это преданность религиозных консерваторов Дональду Трампу. Президент получил 4/5 голосов белых христиан-евангелистов. Это больше, чем когда-либо получали Рональд Рейган или Джордж Буш — младший (который сам был ярко выраженным евангелистом).
Жизненный путь Трампа и его убеждения максимально не соответствуют традиционным христианским моделям жизни и лидерства. Прошлые политические взгляды Трампа (он когда-то поддерживал право на аборт на поздних сроках беременности), его характер (он хвастался сексуальным насилием над женщинами) и даже его язык (он ввел в президентскую риторику слова «вагина» и «жопа мира») скорее должен склонить консерваторов к изгнанию демонов из Трампа, чем к союзу с ним. Это человек, который хвастался своими изменами, делал комментарии сексуального характера о своей старшей дочери, а на дебатах хвастался размером своего пениса. Сообщается, что его адвокат организовал выплату $130 тыс. порнозвезде, чтобы отговорить ее от разглашения предполагаемой связи. Тем не менее религиозные консерваторы, которые когда-то бледнели от детских фильмов, теперь зевают на фильмах для взрослых. Мы очень далеки от «Книги добродетелей».
Сторонники Трампа склонны отвергать моральные претензии по поводу его поведения, принимая их за брезгливое отношение к президентскому «стилю». Но проблема заключается не в стиле, а в явно нехристианском содержании его ценностей. Бескомпромиссный материализм Трампа — его отождествление финансового и социального успеха с человеческими достижениями и ценностью — является отрицанием христианского учения. Его трайбализм и ненависть к «другим» находятся в прямом противоречии с радикальной этикой любви к ближнему, о которой говорил Иисус. Поклонение силе и презрение к «неудачникам», демонстрируемые Трампом, больше напоминают Ницше, чем Христа. Блаженны гордые. Блаженны безжалостные. Блаженны бесстыдные. Блаженны жаждущие славы.
И всё же можно привести убедительные аргументы в пользу того, что голоса евангелистов сыграли решающую роль в невероятной победе Трампа. Сам Трамп, безусловно, ведет себя так, будто верит в это. Многие люди, дела и группы, которых Трамп обещал поддерживать, были быстро оттеснены на второй план или принесены в жертву во время его недолгого президентства. Однако работа администрации Трампа с белыми евангелистами оставалась неизменно эффективной.
Белый дом открыл двери для религиозных деятелей — союзников Трампа. Это то, что президент Южной евангелической семинарии Ричард Лэнд называет «беспрецедентным доступом». Взамен они сплотились вокруг администрации в трудные для нее времена. «Очевидно, эта история с Россией — полная чушь», — объясняет пастор мегацеркви Паула Уайт-Кейн, которая не является ни юристом, ни экспертом по кибербезопасности. Пастор Дэвид Джеремайя сравнил Джареда Кушнера и Иванку Трамп с Иосифом и Марией: «Это как Бог — использовать молодую еврейскую пару, чтобы помочь христианам». По словам [пастора] Джерри Фолвелла — младшего, евангелисты «нашли президента своей мечты», что многое говорит о качестве нынешних евангелических мечтаний.
Преданность Трампу требует от евангелических лидеров всё новых унижений. И похоже, их терпению нет предела. Религиозные лидеры Фолвелл и Франклин Грэм последовали примеру Трампа, поддержав судью Роя Мура на декабрьских выборах в сенат от Алабамы — кандидата, которого неоднократно обвиняли в сексуальных домогательствах, в том числе в отношении 14-летней девочки. А они всю свою взрослую жизнь оплакивали культурный и моральный упадок. <…>
Моральные убеждения многих евангелических лидеров стали их партийной функцией. Это не просто наивность, это коррупция. Ослепленные политическим трайбализмом и ненавистью к своим политическим оппонентам, эти лидеры не видят, как они подрывают те дела, которым когда-то посвятили свою жизнь. От христианского общественного свидетельства почти ничего не осталось.
Как недавно написал в журнале The New Yorker известный евангелический пастор Тим Келлер, который не является сторонником Трампа: «Раньше слово „евангелический“ обозначало людей, которые претендовали на высокие моральные принципы; теперь это почти синоним „лицемера“. Поэтому неудивительно, что в прошлом году Принстонское евангелическое братство, основанное 87 лет назад, убрало слово „евангелический“ из своего названия, став Принстонским христианским братством: слишком многие студенты отождествляли этот термин с консервативной политической идеологией. Действительно, ряд серьезных евангелистов дистанцируется от этого слова по схожим причинам.
Я нахожу это желание понятным, но не убедительным. Некоторые слова, как стратегически важные крепости, стоит защищать, и слово «евангелический» — одно из них. Хотя этот термин, как известно, не конкретен, но он, безусловно, включает в себя религиозный опыт «возрождения», приверженность авторитету Библии и акцент на искупительной силе Иисуса Христа. <…>
Как нечто столь важное и достойное восхищения могло быть так опозорено? <…> Ответ уходит корнями примерно на 150 лет назад и связан с культурными и политическими сдвигами, которые произошли задолго до Трампа. Это история о том, как влиятельное и уверенное в себе религиозное движение превратилось в маргинализированное и тревожное меньшинство, ищущее политической защиты под крылом такого человека, как Трамп, фигуры среди президентов наименее христианской — по темпераменту, поведению и очевидным убеждениям.
Понимание этой эволюции требует понимания ценностей, которые когда-то вдохновляли американский евангелизм.
Уитонский колледж был основан аболиционистами-евангелистами в 1860 году под руководством Джонатана Бланшара, знаковой фигуры северного евангелизма середины XIX века. Бланшар принадлежал к поколению радикальных недовольных, порожденных Вторым Великим Пробуждением — религиозным возрождением, которое затронуло миллионы американцев в первой половине XIX века. Он был пресвитерианским священником, основателем нескольких радикальных газет и борцом против рабства.
В годы, предшествовавшие Гражданской войне, северные евангелисты обычно связывали нравственность с заботой о социальной справедливости. Они выступали за трезвость, гуманное обращение с умственно отсталыми людьми и тюремную реформу. Но в основном они боролись за отмену рабства. <…>
Бланшар изложил свои убеждения в речи «Идеальное состояние общества». Она была произнесена на выпускной церемонии в Оберлинском колледже в 1839 году. Он проповедовал: «каждый истинный служитель Христа — это универсальный реформатор, чья задача состоит в том, чтобы, насколько это возможно, искоренить все пороки, которые тяготят дела человеческие». Он также утверждал, что «рабовладение — это не индивидуальный, а общественный грех». Он добавил: «Я основываю свою оппозицию рабству на принципе единокровности Нового Завета. Все люди равны, потому что они одной равной крови».
В этот период евангелизм был в значительной степени идентичен основному протестантизму. Евангелики сильно различались по своей конфессиональной принадлежности.
Несмотря на различные убеждения, все они единодушно сходились во мнении о необходимости личного решения принять Божью благодать через веру в Христа. Евангелист Чарльз Г. Финни, президент Оберлинского колледжа с 1851 по 1866 гг., описал свой опыт обращения следующим образом: «Я чувствовал, словно волна электричества проходит сквозь меня. Казалось, это шло волнами, словно текучая любовь».
В политике евангелисты, как правило, отождествляли Новую Англию, а затем и всю страну, с библейским Израилем. Во многих проповедях Америка описывалась как место, предназначенное для божественных целей. «Необходима была какая-то нация, — говорил евангелический пастор Лайман Бичер, — свободная, чтобы трубить в трубу и светить». (Дочь Бичера, Гарриет Бичер Стоу, была одной из основателей этого журнала.) Бремя этого призвания заключалось в коллективной ответственности за сохранение добродетели во всех вопросах — от отмены рабства до соблюдения субботы.
Это не было пропагандой теократии, и евангелические лидеры не закрывали глаза на риски слишком тесных связей с мирской властью. «Неразумное объединение религии с политикой во времена Кромвеля, — утверждал Бичер, — привело к тому, что евангелическое учение и благочестие в Англии стали объектом ненависти, которая не прекращается до сих пор». Однако мало кто из евангелистов стал бы отрицать, что завет Бога с Америкой требует более высоких стандартов частной и общественной морали, иначе это божественное благословение может быть утрачено.
Возможно, самое важное, что до Гражданской войны евангелисты в основном были постмилленаристами — то есть они верили, что последнее тысячелетие человеческой истории станет временем мира и расширения христианской церкви, кульминацией которого станет Второе пришествие Христа. Таким образом, это были оптимисты, которые считали, что человеческие усилия могут помочь ускорить наступление этой обещанной эры. Эта вера, которая поощряла социальную активность и глобальную миссионерскую деятельность. «Евангелисты, как правило, рассматривали почти любой прогресс как свидетельство продвижения Царства Божьего», — отмечает историк Джордж Марсден в книге «Фундаментализм и американская культура».
В середине XIX века евангелизм был в Америке преобладающей религией — верой, уверенной в своем социальном положении, божественном призвании. Религией, приветствующей прогресс, полной надежды на будущее. Спустя 50 лет евангелизм потерял интеллектуальные и социальные позиции по всем фронтам. Еще через 25 лет он превратился в национальную насмешку.
Ужасы Гражданской войны серьезно подорвали социальный оптимизм, лежавший в основе постмилленаризма. После битвы при Антиетаме (первая крупная битва на территории Севера, самое кровопролитное однодневное сражение в истории США — прим.ИА Красная Весна) стало труднее верить в существование религиозного золотого века. Вместе с тем индустриализация и урбанизация ослабили традиционные социальные связи и создали впечатление морального хаоса. Массовая иммиграция католиков и евреев изменила облик и духовное самосознание страны. В 1850 году католики составляли около 5% населения, а к 1906 году — 17%. Евангелистам всё труднее было воспринимать многообразную и, как ряд из них считал, деградировавшую Америку как избранную, богоугодную республику своей мечты.
Ряд важных интеллектуальных событий вбил клин между евангелизмом и высокой культурой. Высшая критика Библии — научное движение из Германии, которое разбирало источники и развитие древних текстов, — ставила под сомнение корни, точность и историчность книги, которая являлась высшим источником евангелического авторитета. В то же время теория эволюции выдвинула новое объяснение происхождения человека. Сторонники эволюции, а также те, кто наиболее яростно ее отрицал, рассматривали эту теорию как альтернативу религиозным объяснениям — и во многих случаях самой христианской вере.
Религиозные прогрессисты искали точки соприкосновения христианской веры, новой науки и Высшей критики Библии. Многие объединили свою веру с социальным Евангелием — постмилленаризмом, лишенным чудес, где социальные реформы занимают место Второго пришествия.
Религиозные консерваторы, напротив, восстали против этой стратегии приспособления. Для сохранения контроля над семинариями они провели ряд увольнений и судебных процессов по делам о ереси. Так, дядя Вудро Вильсона Джеймс потерял работу в Колумбийской теологической семинарии за то, что счел, что теория эволюции совместима с Библией. Но эта тактика, как правило, имела обратный эффект, и семинария за семинарией, колледж за колледжем попадали под влияние современных научных и культурных представлений. Чтобы противостоять прогрессивным идеям, религиозные консерваторы опубликовали серию книг под названием «Основы» (The Fundamentals). Отсюда и термин «фундаментализм», возникший в ходе отчаянной реакции.
Фундаментализм принял традиционные религиозные взгляды, но не предполагал возвращения к старому евангелизму. Вместо этого он реагировал на современность таким образом, что отрывался от собственного прошлого. Реагируя на высшую критику Библии, он стал упрощенным и толковал Священное писание слишком буквально. Реагируя на теорию эволюции, он стал антинаучным. Реагируя на социальное Евангелие, он стал рассматривать всю концепцию социальной справедливости как опасную либеральную идею. Последний пункт представляет собой то, что некоторые ученые называют «Великим переворотом», который произошел примерно с 1900 по 1930 годы. «Все прогрессивные социальные интересы, будь то политическая или частная деятельность, стали вызывать подозрения среди евангелистов-возрожденцев и им была отведена очень незначительная роль», — пишет Марсден.
Этот общий пессимизм по отношению к направлению развития общества отразился в отходе от постмилленаризма и переходе к премилленаризму. Согласно этой точке зрения, под влиянием сатаны нынешняя эпоха движется не к прогрессу, а, скорее, к упадку и хаосу. Новая и лучшая эпоха не наступит до Второго пришествия Христа, который единственный способен навести порядок. Никакие человеческие усилия не могут ускорить этот день или в конечном итоге спасти обреченный мир. По этой причине социальная активность была признана неактуальной для самой важной задачи: работы по подготовке себя к Страшному суду и помощи другим в этой подготовке.
Изгнание фундаментализма из культурного мейнстрима достигло кульминации в суде штата Теннесси в 1925 году. Уильям Дженнингс Брайан, самый видный христианский политик своего времени, противостоял Кларенсу Дарроу и теории эволюции на «обезьяньем процессе», в ходе которого теннессийский педагог предстал перед судом за преподавание теории Дарвина в средней школе. Брайан выиграл дело, но не страну. Журналист и критик Х. Л. Менкен представил такую версию суда, в которой фундаменталисты <…> стали комическими фигурами.
История в значительной степени забыла о том, что Брайан был борцом за мир, будучи госсекретарем при Вудро Вильсоне, и что его политика предвосхитила «Новый курс». В итоге Менкен оказался расистом, антисемитом и сторонником евгеники. В полемике между фундаменталистами и модернистами был только один победитель. «Примерно за 35 лет, — отмечает социолог Джеймс Дэвисон Хантер в книге „Американский евангелизм“, — протестантизм переместился из позиции культурного доминирования в позицию когнитивной маргинальности и политической беспомощности». Активизм и оптимизм сменила затаенная обида за утраченный статус.
Изгнанные фундаменталисты не были пассивны. Они создали сеть институтов — радиостанции, религиозные школы, миссионерские организации, которые в конечном итоге сформировали здоровую субкультуру. Тем временем страна становилась менее светской и более открытой для религиозного влияния. В 1920 году 43% населения были членами церквей, к 1960 году этот показатель достиг 63%. Ряд лидеров, включая теолога Карла Генри и евангелиста Билли Грэма (отца баптистского пастора и телепроповедника Франклина Грэма), был недоволен, что фундаментализм утратил свою актуальность. Книга Генри «Трудная совесть современного фундаментализма» оказала значительное влияние на фундаменталистов, призывая их к более активному культурному и интеллектуальному взаимодействию с обществом. Это возрождение нашло свое наиболее полное выражение в Грэме, который покинул фундаменталистское гетто, общался с президентами и представил публике более привлекательную версию евангелизма — термин, который был намеренно использован как противопоставление более старому, более узкому фундаментализму. <…>
Со временем евангелизм в некотором роде победил в историческом соперничестве с либеральным христианством. Последователи последнего постепенно нашли себе более полезные занятия по воскресеньям, чем посещение прогрессивных церковных служб. В 1972 году почти 28% населения принадлежали к основным протестантским церквям. Сейчас эта цифра значительно ниже 15%. Однако за эти четыре десятилетия доля евангелистов оставалась стабильной на уровне примерно 25% (хотя в последнее время эта доля снизилась). По мере того как их старый теологический соперник угасал — или, точнее, рушился, — евангелисты выживали, скорее, по инерции.
С возвращением большей институциональной уверенности в себе евангелисты ожидали, что они будут играть более заметную роль в определении культурных норм и стандартов. Но их надежды обрушила сексуальная революция, а также другие социальные изменения. «Моральное большинство» появилось примерно в то же время, когда реальное большинство все спокойнее относилось к разводам и сожительству вне брака. <…>
В результате основной политический нарратив евангелистов носит конфронтационный характер <…>. В удивительно свободной стране многие американские евангелисты считают, что у них очень хрупкие права, их институты находятся под угрозой, а на их достоинство посягают. Крупнейшая религиозная группа в США, представляющая примерно половину республиканской политической коалиции, считает себя осажденным и неуважаемым меньшинством. <…>
Общая политическая направленность евангелической политики остается консервативной и реактивной. После позорного невмешательства (или даже противостояния) движению за гражданские права белые евангелисты оказались активны по ограниченному кругу вопросов. Они защищали христианские школы от навязываемых им правил во время администрации Джимми Картера. Они боролись против решений Верховного суда, которые ввели жесткие ограничения на школьные молитвы и отменили многие государственные ограничения на аборты. Социолог Натан Глейзер называет такое поведение «оборонительным наступлением». Это своего рода морально негодующее противодействие современному миру, который, по мнению евангелистов, стал враждебным и угнетающим.
Это отношение было с удовольствием использовано современной Республиканской партией. Евангелистов, которых оттолкнул секуляризм кандидатов в президенты от Демпартии, выступавших за право на аборт, фактически пытались склонить к участию в коалиции Рейгана. «Я знаю, что вы не можете меня поддержать, — сказал Рейган на евангелической конференции в 1980 году, — но я упомянул об этом только потому, что хочу, чтобы вы знали, что я вас поддерживаю». В отличие от Рейгана, 4 года спустя Уолтер Мондейл (вице-президент США в 1977–1981 гг. — прим.) во время своей президентской кампании предупреждал о «радикальных проповедниках», а его напарница по предвыборной кампании, Джеральдин Ферраро, осуждала «экстремистов, контролирующих Республиканскую партию». Нападая на евангелистов, Демпартия не оставила им другого партийного выбора.
Новые евангелистские лидеры были очень разными по своему тону и подходам. <…> Однако большая часть этого многообразия была размыта в общественном сознании, а религиозные правые использовались как обобщающее определение.
Как эта история сказалась на политической активности евангелистов?
Во-первых, в современном евангелизме отсутствует важный интеллектуальный элемент. Ему не хватает модели или идеала политической активности — организующей теории социальных действий. На протяжении одного столетия католики развили целостную, всеобъемлющую традицию социальной и политической рефлексии. В католической социальной мысли есть солидарность, согласно которой справедливость в обществе измеряется отношением к его самым слабым и уязвимым членам. Она также включает в себя принцип субсидиарности — идею о том, что человеческие потребности лучше всего удовлетворяются небольшими и местными институтами (хотя институты более высокого порядка обязаны вмешаться, когда местные институты терпят неудачу).
На практике у католиков это действует как требование «если, то», великолепно усложняя их политику: если вы хотите называть себя сторонником жизни в вопросе абортов, то вы должны противостоять негуманному отношению к мигрантам. Если вы говорите, что эвтаназия обесценивает жизнь, вы должны быть против расизма, который тоже обесценивает жизнь. Если вы хотите, чтобы вас считали борцом за семью, то вы должны поддерживать здравоохранение для всех. И наоборот. Вся доктрина требует широкого, последовательного понимания справедливости, которое — при верном применении — выходит за рамки категорий и клише американской политики. Конечно, американские католики обычно игнорируют католическую социальную мысль. Но она, по крайней мере, у них есть. У евангелистов нет собственной подобной традиции, которую можно было бы игнорировать.
Так откуда же евангелисты берут свою теорию социальной активности? Если ответить: «из Библии» (а так, вероятно, поступило бы большинство евангелистов), то это значит обмануть. В конце концов, Библия — это сложный документ: там есть и одобрение геноцида, и рекомендации забивать камнями непокорных детей. Должна быть какая-то теория интерпретации, которая выработает золотое правило, которое можно применить к этике железного века. <…> Не имея эквивалента католической социальной мысли, многие евангелисты, похоже, определяют эту теорию, просто следуя контурам политического движения, которое в данный момент их защищает и эксплуатирует. Руководства для избирателей от религиозных консерваторов часто подозрительно похожи на политические приоритеты консервативного движения. Телеканал Fox News и разговорное радио оказывают гораздо большее влияние на политическую идентичность евангелистов, чем формальные заявления религиозных конфессий или Национальной ассоциации евангелистов. В этом христианском политическом движении христианская теология явно не является основным мотивирующим фактором.
Более того, политическая повестка дня евангелистов сужена из-за ее крайне реактивного характера. Вместо того чтобы выбирать свои собственные программы, евангелисты втянуты в социальные и политические дебаты, которые начали другие. <…>
Дело не в том, что секуляризация, аборты и свобода вероисповедания — это тривиальные вопросы; они чрезвычайно важны. Но синхронность реакции и акценты в ответах евангелистов способствовали формированию общего представления о том, что политическая активность евангелистов носит негативный, придирчивый и оппозиционный характер. Эта сфокусированная направленность также создала пагубное впечатление, что христиане одержимы сексом. Большая часть светской общественности слышит голос христиан только по вопросам, связанным с сексуальностью: от контрацептивов до прав геев и использования туалетов трансгендерами. И хотя религиозные люди действительно считают, что сексуальная этика важна, характер современной религиозной активности создает ложное представление о приоритете вопросов пола над другими важнейшими вопросами. <…>
Евангелические церкви занимаются профилактикой заболеваний, расселяют беженцев, лечат наркозависимость, управляют приютами для бездомных и заботятся о приемных детях. Но в политике эти проблемы не находят большого отражения, отчасти по причине относительной этнической и расовой замкнутости многих белых евангелистов. Конечно, многие афроамериканцы придерживаются евангелических богословских взглядов наряду с растущим числом латиноамериканцев. Тем не менее евангелические церкви, как и другие церкви и храмы, как правило, разделены по расовому признаку. Почти во всех евангелических конфессиях нет такого расового разнообразия, как в стране в целом.
Сравните это с католической церковью, где более трети прихожан составляют латиноамериканцы. Это, естественно, расширило приоритеты католицизма, включив в них потребности и права недавних иммигрантов. Для многих евангелических общин — это отдаленные и теоретические проблемы (хотя успешные евангелические церкви в городских районах сейчас сталкиваются с тем же [этническим] разнообразием и расширением социальных проблем). Или рассмотрим контрастные результаты голосования белых и афроамериканских евангелистов на прошлогодних выборах в Сенат в Алабаме. Согласно данным экзит-поллов, 80% белых евангелистов проголосовали за Роя Мура (бывший главный судья Верховного суда Алабамы — прим.), в то время как 95% чернокожих евангелистов поддержали его оппонента от Демпартии Дуга Джонса (сенатор от Алабамы в 2018–2021 годах — прим.). Эти две группы живут в совершенно разных политических мирах.
Еще одна постоянная проблема евангелистов — их публичный голос отталкивающе апокалиптичен. «Мы на грани потери Америки, опасность потерять ее такая же, как во время Гражданской войны», — провозглашает евангелический писатель и радиоведущий Эрик Метаксас. Франклин Грэм заявляет, что страна «сорвалась с моральной высоты в выгребную яму человечества». Такая гипербола может быть всего лишь риторическим приёмом, использующим апокалипсис для усиления эффекта. Но приписывание Америке разврата и упадка также отражает устойчивую и (пока что) не оправдавшуюся надежду, что Второе пришествие может быть уже не за горами.
Трудность такого подхода к общественной жизни, помимо его безумно пессимистичного изображения нашей несовершенной, но прекрасной страны, заключается в том, что он превращает общественную жизнь в банальность и подрывает всё политическое предприятие. При демократии политика по своей сути антиапокалиптична, основана на идее, что активное гражданское общество способно улучшить страну. Но если до полуночи осталось всего несколько минут, то какой в этом смысл? Обычные политические реформы бесполезны. Никакие переговоры или компромиссы по сравнению со Вторым пришествием не будут иметь большого значения.
Более того, в своих разговорах о культурном упадке и деградации евангелисты выбрали не те темы. Они совершили решающую ошибку, выбрав эволюцию в качестве главного пункта противостояния с современностью. «Состязание между эволюцией и христианством — это дуэль не на жизнь, а на смерть, — утверждал Уильям Дженнингс Брайан. — Если эволюция победит… христианство исчезнет — конечно, не внезапно, а постепенно, ибо эти две вещи не могут существовать вместе». Многие люди его поколения верили в это. Но их сопротивление было тщетным по одной неопровержимой причине: эволюция — это факт. Она объективно верна на основе неопровержимых доказательств. Отрицая это, евангелисты сделали сомнительным всё свое представление о реальности. По сути, они настаивали на том, что христианская вера требует отказа от разума.
Это было глупо и ненужно. Нет никакой существенной теологической разницы между сотворением мира при помощи божественного вмешательства и сотворением мира при помощи естественного отбора. Оба подхода согласуются с верой в целенаправленность Вселенной и с серьезным толкованием библейских текстов. Евангелисты же поставили перед своими ближними и детьми совершенно излишний камень преткновения, призывая каждого молодого человека, любящего науку, отвергнуть христианство.
Что, если бы Брайан и другие представители его поколения предпочли возражать не против эволюции, а против евгеники, не против дарвинизма, а против социального дарвинизма? В конце концов, учебник, ставший предметом спора на «обезьяньем процессе», назывался «Гражданская биология», и в нем призывалось к стерилизации умственно отсталых людей: «Эпилепсия и слабоумие, — гласил текст, — это недостатки, которые не только несправедливо, но и преступно передавать потомкам». Что, если бы эти слова были основной целью возражений Брайана? Менкен, несомненно, все равно бы высмеял это. Но моральные и теологические приоритеты евангелического христианства сформировались бы по-другому. И опасения евангелистов по поводу евгеники в конечном итоге оправдались бы позорной историей ее применения в Америке и более строгим применением этой практики за рубежом. Вместо этого Брайан выбрал эволюцию в качестве мишени. <…>
Последствия этого, особенно для молодого поколения, значительны. Согласно недавнему опросу христианской исследовательской фирмы Barna, более половины посещающих церковь христианских подростков считают, что «церковь, похоже, отвергает многое из того, что наука говорит нам о мире». Это может быть одной из причин того, почему в Америке самые молодые возрастные группы наименее религиозны, что со временем изменит уровень религиозности в стране. Более трети миллениалов заявляют, что не принадлежат ни к какой религии, что на 10% больше, чем в 2007 году. <…>
К началу нового тысячелетия многие, включая меня, были убеждены, что религиозный консерватизм как политическая сила угасает. Его выдающиеся лидеры старели и уходили из жизни. Его институты, казалось, теряли свой авторитет и влияние. Кампания Буша 2000 года попыталась привлечь религиозных избирателей на новой основе. «Сострадательный консерватизм» задумывался как политическое применение католической социальной мысли — попытка помочь бедным, бездомным и наркозависимым, активизируя работу частных и религиозных НКО. Усилия были искренними, но в конечном итоге они были подорваны сопротивлением республиканцев в Конгрессе, а глобальных кризис эти усилия затмил. Тем не менее я считал, что старая евангелическая модель социальной активности исчерпала себя и что на подходе нечто более позитивное и принципиальное.
Я ошибался. На самом деле, евангелисты оказались крайне подвержены озлобленному, деградационному популизму. Трамп почти повторял апокалиптические предупреждения Метаксаса и Грэма, когда заявлял: «Наша страна катится в ад». Или: «Мы ничего подобного не видели, бойня по всему миру». Учитывая общий уровень религиозных знаний Трампа, он, вероятно, не понимал, что адаптирует премилленаризм к популизму. Но когда кандидат в президенты говорил о движении к разрушению и об Америке в упадке, которую можно вернуть к величию только путем восстановления стабильности прошлого, он играл на любимых струнах евангелистов.
Трамп постоянно изображает евангелистов такими, какими они сами себя изображают: угнетенным меньшинством, нуждающимся в защитнике, играющем по мирским правилам. Христианство «находится в осаде», сказал Трамп аудитории в Университете Либерти. «Наслаждайтесь возможностью быть аутсайдером, — добавил он позже. — Примите этот ярлык». Защита христианства, по сути, утверждает Трамп, — это работа для задиры.
Верно, что в той мере, в какой религиозная свобода христианских больниц или колледжей находится под угрозой со стороны судов или государственных органов, они имеют полное право защищать идентичность своего института — выступать за принципиальный плюрализм. Но это отличается от манеры евангелистов воспринимать себя угнетенным меньшинством, нуждающимся для своего спасения в сильном лидере. Именно так Трамп предложил евангелистам воспринимать себя. Он рассматривал евангелистов как группу интересов, нуждающуюся в защите и преференциях.
Видная группа евангелических лидеров — включая Добсона, Фолвелла, Грэма, Джеффресса, Метаксаса, Перкинса и Ральфа Рида — восприняла этот образ. Их оправдания часто носят откровенно утилитарный характер: назначение консервативных судей и благоприятное отношение правительства к христианам оправдывает все недостатки Трампа. Но они зашли гораздо дальше благоразумного расчета. <…>
Удивительно слышать, как религиозные лидеры защищают сквернословие, насмешки и жестокость как признак подлинности, а благопристойный язык называют мертвым. Каким бы ни было политическое наследие Трампа, его президентство стало катастрофой в сфере норм. Оно огрубило нашу культуру, дало разрешение на издевательства, осложнило нравственное воспитание детей, подорвало стандарты общественной честности и способствовало цинизму в отношении политической деятельности. Фолвелл, Грэм и другие обеспечивают религиозное прикрытие для моральной развращенности — закрывают глаза на вульгарное поведение и поощряют разрушение социальных ограничений. Вместо того чтобы защищать свои убеждения, они предоставляют своим политическим фаворитам упреждающее отпущение грехов. И это, даже по чисто политическим меркам, подрывает те идеи, которые они поддерживают. То, что евангелисты закрывают глаза на эксплуатацию женщин, безусловно, не помогает в аргументации против абортов. Это существенно подрывает движение, которое в конечном итоге должно изменить не только состав судов, но и взгляды общественности. Отдав политике ведущее место, евангелические лидеры перестали быть моральными лидерами в каком-либо значимом смысле этого слова.
А в расовых вопросах евангелисты рискуют репутацией своей веры. Трамп приписал экс-президенту США Бараку Обаме кенийское гражданство, изображал мексиканских мигрантов убийцами и насильниками, заявлял (по данным New York Times), что нигерийцы никогда не «вернутся в свои хижины» после того, как увидят Америку, и отвергал гаитянских и африканских иммигрантов как нежелательных по сравнению с норвежскими.
Для некоторых политических союзников Трампа расистские высказывания и аргументы являются частью его шарма. Для евангелических лидеров они должны быть источником боли. Учитывая историю рабства и сегрегации в Америке, расовые предрассудки представляют собой особую категорию моральной неправоты. Борьба с расизмом активизировала религиозное сознание евангелистов XIX века и афроамериканских активистов движения за гражданские права XX века. Сохранение приверженности к расизму сделало многих белых христиан на Юге и в других местах лицемерами. Американцы, ошибающиеся в этом вопросе, не понимают природу своей страны. Христиане, ошибающиеся в этом вопросе, не понимают столпов своей веры.
Вот неприятная реальность: я не верю, что большинство евангелистов — расисты. Но каждый ярый сторонник Трампа решил, что расизм не является моральным препятствием для президента США. И это нечто большее, чем политический компромисс. Это откровение о моральных приоритетах.
Если применять утилитарные расчеты, то применять их нужно в полной мере. Ради пакета политических выгод эти евангелические лидеры связали христианскую веру с расизмом и нативизмом; с женоненавистничеством и насмешками над инвалидами; с беззаконием, коррупцией и ежедневным обманом. Они связывают христианскую веру с белым превосходством и неонацизмом — величайшим злом. Мир полон трагических выборов и компромиссов. Но ради чего? Ради этого человека? Ради такого дела?
Стоит отметить, что некоторые евангелические лидеры предлагают альтернативные модели социального взаимодействия. <…>
Евангелизм едва ли можно назвать монолитным движением. <…> Происходит значительный сдвиг поколений: молодые евангелисты менее склонны к политическим разногласиям и горечи и больше озабочены социальной справедливостью. <…> Евангелисты остаются важными членами политических коалиций, выступающих за реформу тюремной системы и поддерживающих американские глобальные инициативы в области здравоохранения, особенно в отношении СПИДа и малярии. <…> Они совершают бесчисленные акты любви и сострадания, которые делают местные сообщества более справедливыми и щедрыми.
Все это, безусловно, является прочной основой для восстановления евангелического движения. Но было бы ошибкой считать, что проблема ограничивается несколькими безответственными лидерами. Эти лидеры представляют явное большинство движения, которое остается наиболее лояльным элементом коалиции Трампа. Евангелисты в целом стремятся выступать в качестве щита и меча Трампа. Они — армия его пособников.
Это самая странная история: почему так много евангелистов потеряли интерес к порядочности? И как получилось так, что религиозная традиция, вызванная к жизни милостью Господа, стала определяться обидой. Это плохо для Америки, потому что религия, если ее правильно понимать и применять, имеет большое значение для общественной жизни страны. Старый «монашеский принцип» христианской антропологии — вера в неотъемлемую и равную ценность всех человеческих жизней — на протяжении веков являлся движущей силой сострадательного служения и социальных реформ. Религия может быть носителем совести. Она может мотивировать к самопожертвованию ради общего блага.
Это может укрепить благородство политического предприятия, может бороться с дегуманизацией и возвышать цели и идеалы общественной жизни.
Демократия — это не просто набор процедур. Она имеет моральную структуру. Ценности, которые мы прославляем, и то, что мы осуждаем, в конечном итоге влияют на характер нашего народа и политической системы. Демократия не требует от своих лидеров безупречной добродетели. Но существует набор ценностей, которые придают авторитет власти: эмпатия, честность, порядочность и самообладание. А легитимация жестокости, предрассудков, лжи и коррупции — это то, чему религиозные люди должны противостоять, а не благословлять. <…> В идеале вера — это переполняющий человека поток благодарности, попытка жить так, как будто нас любят, хрупкая надежда на что-то лучшее по ту сторону боли и смерти. И это перышко благодати весит больше, чем любая политическая выгода. <…>
Это результат того, что христиане становятся одной из многих групп интересов, борющихся за выгоды за счет других, вместо того чтобы стремиться к благополучию всего общества. Христианство — это любовь к ближнему, иначе оно сбилось с пути. И это ставит перед евангелистами неотложную задачу: спасти свою веру от ее худших лидеров.
