Судьба, война, поэзия
Беседа с Константином Фёдоровым, военным летчиком, ветераном войны в Чечне, добровольцем специальной военной операции, поэтом.
Продолжение. Начало в № 682
Часть 2. «Но рано мне еще сидеть в обозе…»
Корреспондент: Нужно отдельно осветить твою творческую деятельность. Константин, ты, помимо того, что военнослужащий, штурман вертолета с боевым опытом, еще и поэт. Расскажи, когда и с чего началась эта часть твой жизни?
Констатин Фёдоров: Давно. Еще пионером будучи, писал стихи. Конечно, наивные. В блокнотике накапливалось это все. У меня папа, царство ему небесное, тоже писал, он, кстати, говорил, что у нас есть польские корни. Не знаю, гордиться этим, не гордиться, но, наверное, хорошие были поляки (усмехается). Потому что по отцовской линии все служили. Дед был военным летчиком, погиб под Ленинградом в первый год войны. Отец заканчивал военное училище, но, к сожалению, карьера военного не сложилась. Он потом институт радиоэлектроники закончил, посвятил себя инженерному делу… Так, стихи! Хобби переросло потихоньку в настоящую потребность писать. Случается сильное какое-то эмоциональное потрясение — хватаешься, начинаешь писать.
Корр.: Выходит, поэзия сопровождает тебя всю жизнь?
Фёдоров: Да, да. Если честно, долго было, так сказать, «для внутреннего пользования». Только сейчас я занялся этим уже серьезно, профессионально. И понял, что когда творческий человек сидит в своей комнатушке — это совсем не то. Ты варишься в своем соку, у тебя нет развития. Ты думаешь, вот нифига, я такой шедевральный, а когда ты выходишь в открытый мир, это, во-первых, стресс тоже приличный, и в то же время ты начинаешь понимать, что надо двигаться дальше, что уровень твоего творчества не позволяет выходить на серьезную публику, на серьезного читателя. Потому что читателя надо уважать, ему нужно давать хороший материал. Качественный, духовный.
Корр.: Ты говоришь, что творческому человеку, допустим, поэту или писателю, необходима активная реальная жизнь, как и у всех людей? Что мало быть только автором, надо быть еще активным, социально действующим человеком?
Фёдоров: Конечно, да, да. Поэт, который считает себя поэтом, писатель — писателем, они не могут лишь в своем соку, в своем творчестве вариться. Они должны знать общество, жизнь. Автор может или позитив нести, или негатив, все-таки эта медаль двусторонняя. Есть конструктив, есть деструктив.
В основном писал лирику. Был чеченский цикл, но он так со мной и остался, потому что это такие трагические вещи…
* * *
Нам повезло, мы вернулись домой,
После глупых приказов безумной войны.
Но только какой дорогою ценой:
Расплатившись осколками нашей страны.
Нам еще не отрыли холодных могил.
Не плевали в лицо, не стали судить,
Но каждый из нас, кто не знал, кто забыл,
Кому мы сейчас продолжаем служить.
Мы голодные, босые, мы — нищета.
На железных развалинах въехали в ад.
И уже не вернуть ни за что, никогда
Толпы наших безусых зеленых ребят.
А нам раздают ордена и чины,
Нам, проводившим друзей за черту.
Где в синее небо нацелив стволы,
Подбитые танки чадят в пустоту.
(12.01.1995 г.)
* * *
Мы снова не враги, не оккупанты,
Пускай народ вершит свою судьбу.
Бьют в Новый Год московские куранты,
А я за старый водку стоя пью.
И не кричу, до хрипоты не спорю,
Кто виноват, кто прав, а кто дурак.
Но продолжаю мучить совесть болью,
Пока пируют алчность и бардак.
Я не забыл полеты с грузом 200,
И после похорон своих друзей
Не слушал, что рассказывали «Вести»
О разобщенной Родине моей.
Ушла в снега последняя бригада,
Из Ханкалы последний вертолет.
И вой угомонили демократы,
И пуля из засады не убьет.
(31.01.1996)
Корр.: Поясни, это написанные стихи, но ты их публично не представляешь?
Фёдоров: Есть такая площадка любителей-поэтов «Поэмбук», вот там я многое выкладывал, одно время интересно было, потом перерос это… К тому же ресурс сделали коммерческим, если хочешь продвигать свои стихи — донатики давай. Мне это стало не интересно. А страница там так и висит, многолетний цикл, там и лирика, и что-то гражданское есть, вот эти потрясения все отразились. Помимо своей жизни, какие еще были переживания? Я же со стороны смотрел, что творится на Украине. Я сам, напомню, оттуда, и у меня там сестра родная тогда жила.
Корр.: Кстати, что с ней сейчас, как сложилась судьба?
Фёдоров: Она послушала моего совета, и в 2014 году им вместе с сыном удалось попасть в программу беженцев. По ней они переселилась в Братск, сейчас сестра работает на большой фабрике. Получили они подъемные, сестра смогла взять в ипотеку квартиру, то есть жизнь они свою устроили. Мой племянник отслужил в армии, кстати, тоже в РВСН, как и я. Сейчас также работает в Братске, уже двое детей у него. Люди полностью связали свою жизнь с новой Россией. Довольны, являются такими же, как многие, патриотами.
Корр.: Давай вернемся к тебе. Как нашел себя на гражданке, в чем применил себя?
Фёдоров: Все это было, конечно, не просто. С тех пор, как на пенсию вышел, кем только ни работал. Сначала в охране побыл, но понял, что не мое. Потом повезло, появились знакомые, устроился я электромехаником на железную дорогу. Было все здорово и интересно, но… ты знаешь, там все-таки клановость. Существуют негласно династии, и со стороны человек — ты будешь пахать, как лошадь, но карьеру не построишь. Зато получил необходимый опыт. Коллектив и прочее. Потом ушел на вольные хлеба, меня один знакомый сманил, и я устроился в субподрядную организацию «Лукойла» — восстановление и ремонт больших топливных емкостей. Платили очень хорошо, почувствовал, так сказать, вкус денег. Но опять же перерос. Два года поработал там этаким разнорабочим, делал все: и технику ремонтировал, и многое другое. Было интересно, все-таки у меня еще и инженерное образование, я ведь летчик-инженер, должен был свою сложную вертолетную технику знать. Поработал, но тут меня позвал мой боевой товарищ, который на пенсию вышел, он в поселке Максима Горького (окраина Волгограда) взял квартиру двухкомнатную. Товарищ занялся геодезией, а у нас это в образовании тоже было, у нас же топография, все это есть. Он меня сманил в организацию московскую, и мы уехали колесить по стране: Дальний Восток, Томская область, Хабаровский край. Посмотрел страну, на «Боинге» полетал (смеется). Но, честно сказать, чтобы зарабатывать деньги, надо там в управлении сидеть. Кое-что заработали, потом кое-что у нас не получилось. В результате товарищ уехал в Буденновск, где службу заканчивал. Сейчас он школьный учитель, воспитывает молодое поколение, молодец, конечно. Уважаю его за такой выбор.
Корр.: Какой предмет он преподает?
Фёдоров: Физику и то, что раньше у нас называлось ОБЖ. Плюс у него был свой кружок строевой, он обучил ребят, показывал мне видео — шикарно. Но ребят «перекупили». Им форму новую дали и этот коллектив забрали. У него сейчас такая на это обида… Он стрелковую подготовку ведет, патриотическое воспитание. За это, говорит, две тысячи доплачивают. Еще свои две добавляет, чтобы патроны купить, с ребятами заниматься. У нас, конечно, уникальная страна, такие традиции, такая история… Человек сам тянет, инициативу проявляет, любит свое дело патриотическое, но почему-то его нередко при этом на финансовый голодный паек сажают. Я занимаюсь, к примеру, своей работой, ремонтами — и намного больше получаю, чем он за свою деятельность с ребятами. Дисбаланс очень сильный в этом плане.
Корр.: Да, не понаслышке знаком, моя жена — педагог. И она ушла из государственной школы в том числе из-за унизительно низкой зарплаты. Но давай вернемся к твоей истории.
Фёдоров: Да, все это растянулось надолго: пока с домом решал вопрос, строил, пока дети выучились. И вот пришел момент — очень трагичный 2014 год. А у меня куча всего, проблемы финансовые и прочие. Тогда просто следил за происходящим, переживал, как и многие. Но не знаю, может быть, к этому шло. Но в 2022 году, когда наши туда стали входить в феврале — у меня тут резко все решилось. То есть перед семьей у меня таких уже обязательств поменьше, все обеспечены, что-то накоплено, сделано. И узнаю, что могут идти добровольцы, берут. А я все-таки профессиональный военный, вижу, что проблемы. Есть проблемы и с личным составом, и противодействие этой клики фашистской серьезное. И тут знакомый говорит: «У нас один пошел добровольцем, обманули, не заплатили, еле живой ушел, чуть не сбежал». А тогда контракты были двухмесячные. Меня так это почему-то зацепило. Думаю: «Да ну нафиг, не может этого быть».
И вот в мае месяце 2022-го все же решился. Тоже мандраж определенный был, потому что я летчик. У пехоты своя специфика. Очень сильно отличается, очень. Хотя я всегда их уважал, потому что на руках вытаскивали этих раненых, настолько за них переживали. И думаю: «Дай-ка надену на себя эту шкуру». Хотя возраст уже… Я перед этим занялся бегом, стал нагружать себя физически, потому что знаю, что это такое, на «срочке» все это прошел. Ну, форму себе поднял нормально, и что мне понравилось — тогда была реальная острая необходимость. Потому что потери, новая тактика, много других трудностей на этой войне — мягко так выражусь. В военкомат пришел, говорят: «Мы Вам позвоним». Никаких справок, никаких медкомиссий. И нас собралось человек восемьдесят. Срочно нужны были люди на Харьковское направление, тяжелая была ситуация. И нас тоже, вот эту большую толпу привезли, сформировали несколько БАРСов. Я попал во второй бурятский БАРС, дополнительный. Потому что бурятов там немножко «раскатали», нужно было прикрывать фронт.
И вот нас толпа, все с энтузиазмом, все такие — «ребята, вперед!». Настолько был подъем. Но, честно скажу, действительность оказалась жесткой. Потому что шли с разной подготовкой. Были разные люди… Я к одному подхожу: «А как ты будешь воевать? У тебя лишнего веса 50 килограмм, ты 120–140 весишь». «Мы повоюем, мы тут всех порвем!» Ну, как обычно, знаешь. А действительность… Тяжелые бои, потому что стояли — до хохлов 500 метров, перестрелки постоянно идут. Они так и не решились штурмовать, потому что мы постоянно огрызались в ответ, оказывали огневое противодействие из всего, что у нас было. Но и нас народу не осталось — после буквально недели боев во взводе уже 12 человек. Раненые, убитые, кто-то бросил позиции, добровольцы ведь, прервали контракт.
Корр.: Осталось 12, а было сколько?
Фёдоров: 47 или 46. Серьезно нас убавилось. Но мы прямо до конца отстояли эти два месяца, конечно, молодцы. У меня даже блокнотик был, мне его в начале дали, и вот я вел такой дневник, каждый день. Обстрел, какая-то ситуация, наряд, тут ранили товарища, тут погиб товарищ. Как малый дневник.
Расскажу одну историю, немного смешную и поучительную. Еще на полигоне нам инструктор сказал: «Ребята, надо закапываться. Потому что дроны, постоянно разведка висит — вы должны себя маскировать». И вот мы только прибыли на позиции, начали осваивать рубеж, на котором нам предстояло стоять. Я себе выбрал место — в небольшой лесополосе прямо под деревьями стал копать щель. А там же ребята все из себя такие бывалые, начали надо мной издеваться: «Ты чего это, летчик-капитан, тут копаешь? Мы себе укрытия и так найдем». «Ну, поищите», — говорю. В результате я все это выкопал, начинается первый серьезный обстрел, и они ничего лучше не придумали, как занять эту мою щель. И вот возник такой шуточный конфликт — я подбегаю, на них автомат: «А ну вылазьте отсюда, вы же тут смеялись надо мной! Пошли нафиг отсюда, это мое место!» Они сразу: «Да что ты, старый капитан, мы все поместимся. Тоже жить хочется!» Вот такая юморная история. После этого уже стали серьезно относиться к обустройству позиций, земляным работам.
В госпиталь меня увозили, я травму серьезную получил, но вернулся — на меня набросились: «Что ты не остался в госпитале? Получил бы свои три миллиона, а тут мы с тобой возиться будем, с одноруким». Я плюнул, говорю: «Пошли нафиг, не надо со мной возиться», — и так же со всеми служил. А боль настолько адская. Вот я всю ночь сижу, дежурю на укрепе, чтобы днем совсем упасть и забыться — тогда только засыпаешь. А так боль не дает спать. С другой стороны, за это зауважали ребята.
Корр.: Что у тебя была за травма?
Фёдоров: Порвал связки. Взрывная волна, упал в окоп, а мы же перегружены броней. Я потом понял, что все-таки броня хороша, когда на технике едешь, когда ты куда-то передвигаешься. А вот так, когда нужен какой-то быстрый маневр, тем более мы все-таки старички… Я прямо слышал, как у меня связки рвались! (смеется) Но на адреналине боли не было.
Ну, отбыл я все это дело, понял всю кухню армейскую. Выходим мы через два месяца после этих боев, потерь тяжелых. Приходит смена, нас питерцы поменяли, тоже ребята несколько расслаблены. Мы говорим: «Парни, выставляйте боевое охранение». Показали им все позиции, где в каких подвалах прятаться, все рассказали. Они сначала пришли вроде на бодряках, потом смотрю — глаза начинают охреневать. А у нас дальний опорник был, мужики стояли там до последнего, они как там заселились, так там все время и простояли. Откопали себе два пулемета, которые после наших федералов остались. Вообще собирали оружие отовсюду. У нас на каждого было по пулемету! (смеется) Я тогда не умел, но меня пацаны обучили с пулеметом работать, и первым номером, и вторым. Интересно, понравилось.
И вот наши пацаны, когда с этого дальнего опорника выходили, то шли через позиции, уже занятые сменщиками. Рассказывают: «Мы идем, а они все дрыхнут. Ни дозорных, ничего. Ни фига себе, тут до хохлов триста-пятьсот метров, а они спят. Какого хрена? Их тут хоть прямо теплыми бери». Что за безалаберное отношение? Вроде приходят взрослые мужики — и видно, что у них страх, они еще необстрелянные, понимают, что попали в серьезный замес. И в то же время не выставляют дозорных, спят на позиции. То есть это странное двоякое отношение — с одной стороны, ты боишься, и в то же время ты ничего не делаешь, чтобы себя обезопасить.
Корр.: Ты служил тогда каким-то младшим командиром?
Фёдоров: Нет. Я был рядовым, еще на полигоне мне дали должность сапера, потом, когда мы были под Белгородом, уже должны были заходить, по новой штатке меня поставили пулеметчиком на МТЛБ. А народ продуманный — никто не хотел на технику, ее-то жгут. Ну, а я по незнанию согласился. В результате в дальнейшем трагически погиб мой механик-водитель, я остался вообще без механика. Стал чисто стрелком, вторым номером у пулеметчика. Мы с сослуживцем откопали «покемона» (пулемет Калашникова), пулеметчик мой замечательный товарищ, бурят. Я говорю: «Ты мне покажи, что надо делать, я буду твоим вторым номером». И вот мы обустроили себе позицию, я пострелял, потренировался, попробовал, что такое заряжать пулеметную ленту — это кошмар. Стирал пальцы до кровавых мозолей, но получалось. И мы с ним уже в штатном расчете, если, допустим, накат пойдет, то мы будем свою позицию держать. Сами наметили себе сектор обстрела, прикрывающий нашу позицию, чтобы если что, было время перегруппироваться.
Корр.: А что случилось с техникой, с МТЛБ, на которой ты изначально был?
Фёдоров: У нас было два МТЛБ и КАМАЗ, мы на них только выдвинулись на позицию. Потом эти два МТЛБ остались, один, который мой, хохлы сожгли, второй потом тоже перегнали, так он и был как дежурный. В основном техники у нас не было. Только трофейные машины находили, к примеру, «Жигуленки» разбитые, народ потом восстановил их — для ротации, для вывоза раненых мы их использовали. Так сказать, подручные средства.
Это по должностям. Потом уже настолько все это перемешалось. А так был простым стрелком. Но, честно, у добровольцев все немножко не так. Это в федеральной армии — пришел ты на должность, на ней служишь. А тут все-таки если человек опытный — он будет командовать. У нас там рядовые ротами командовали.
Корр.: То есть происходит стихийное выдвижение на младшие командирские должности?
Фёдоров: Да, да. У нас немного было народу, и как такового деления не было. Был командир взвода, командир роты сидел уже на второй линии, мы его и не видели. Вот, приходишь в штаб — продукты получить, еще что-то. Ротный: «Что без брони?» А лето, жара — в футболочке. Они в штабе в подвале сидят, бледные, как глисты, а мы загорелые все, потому что постоянно на позициях, в передвижении. Он говорит: «Там пятитысячная группировка „Кракен“ (организация, деятельность которой запрещена в РФ) против вас идет!» Я говорю: «Ну пускай идет, чего там, посмотрим».
Корр.: Речь о нацбатальоне «Кракен» (организация, деятельность которой запрещена в РФ)?
Фёдоров: Да, да. Они как раз. Так, кстати, против нас в штурм и не пошли.
Корр.: Ты остановился на том, что пришли после вас сменщики…
Фёдоров: Да, мы вышли. Конечно, тут же начали парни в Белгороде бухать, некрасиво это было. А мне вещи доверили, и я вроде чувствую ответственность за то, чтобы мы не потерялись. Все загрузил, всех загнал. Хорошо, двухэтажный был автобус — бухариков вниз, а сами, кто трезвый, на второй этаж. И вот все решили — больше не пойдем. Из такого замеса вышли живые, и чтобы еще раз туда пойти? Да не дай бог! С нас хватило. Напоминало партизанщину какую-то, если честно. Но несмотря ни на что, мы свою функцию выполнили, прикрыли фронт. Однако, проходит месяц — один звонит: «Я подписал контракт». Второй товарищ тоже. И у меня самого зуд, я не могу. Ну не закончили, не закончили дело.
И вот в сентябре месяце (2022 года) пошел на новый контракт. Если в мае, на первый контракт, нас было 80 человек, то в сентябре уже восемь добровольцев. Это к тому, что не так уж много желающих добровольцами пойти. Народ уже понял, что это такое, и уже поток схлынул. После первых контрактов не осталось случайных. Шли люди, которые уже представляли свое место на войне, то, что они могут делать, что их там ждет. Второй раз я уже шел осознанно, уже понимал, что я могу, как могу. Первый контракт был, конечно, спонтанный зов души. Потом, уже когда осознаешь все в реальности, это иное. Дорогого стоит, что ребята пошли еще раз после всех этих испытаний тяжелых, все равно пошли. Здесь уже стало понятно, что деньги отошли на второй план, потому что мертвым деньги не нужны. Уже шли осознанно, чтобы воевать, защищать Родину. Это не пафос, а реальная ситуация.
Корр.: Давай продолжим по хронологии…
Фёдоров: Итак, ехало нас теперь восемь человек, один там начал: «Я был командир взвода!» А сам какой-то тыловик. Тоже капитан. А я: «Я рядовым был, рядовым и поеду». Доезжаем до Персияновки в Ростовской области, это где казачьи лагеря, и этот капитан-тыловик начал: «Что-то мне сыкотно, меня, наверное, убьют». Мол, «это такая жесть». И взбаламутил еще четверых. Я говорю: «Ты что делаешь, что ты агитируешь?» В общем, они тут же отказались: «Назад поедем». Осталось нас трое.
Приехали на место, но документы не сдали, потому что поздно прибыли. Мужик из военкомата вроде договорился, чтобы пустили нас в казарму ночевать. Документы у меня на руках, трех человек наших. Подходим к КПП. Выходит молодой лейтенант чернявенький с гонором: «Кто такие? Да пошли на фиг!» Я говорю: «А ты как разговариваешь? Что ты рот открываешь?» Мы же все ветераны, все не по первому разу уже. И тут какой-то еще тип идет, ведет толпу пьяных мужиков. В замызганной форме какой-то. А это, оказывается, «пятисотые», те, кто отказались от контракта — они тут же нажрались и начали впереди нас лезть: «Нам тоже место надо!»
Я говорю: «Как вам не стыдно? Падлюки, что вы тут рот открываете свой, пятисотые?» Настолько вот ощущение неприязни… И чувствую, прямо прет меня, внутри гнев, нервяк такой жесткий. Им место! Послали их, в общем. Но и нам отказали: «У нас мест нет в казарме». Я говорю: «Давай командование вызывай, всех. Мы сейчас прямо на КПП сядем». Тут же нашлись места. Заходим — пустая казарма. Просто не хотели пускать. Я говорю своим: «Ребята, ничего не пачкаем, порядок соблюдаем, аккуратно коечки заняли, перекусили, утром встали, пошли проходить все мероприятия, контракты подписывать, что нужно делать, форму получать и так далее». Ну все, проскочили, в казачьих лагерях разместились. Мне поначалу говорят: «Вот, будешь командиром взвода, ты ведь второй раз идешь». Ну, командиром, так командиром, почему нет, опыт уже есть. Но тут оказалось, что нами будут пополнять 11-й БАРС, они уже повторно заходят туда, на пополнение пришли. А у них уже свой комбат, свои командиры взводов, и поэтому меня опять рядовым. Ну, рядовым так рядовым. В то же время они позиционировали, что у них есть своя арт-группа, минометная батарея. Ребята-минометчики были там с опытом, но не было как раз командиров, офицеров на батареи, специалистов, которые могут работать с буссолью, считать прицельные данные и прочее. И вот подошел ко мне один товарищ, капитан третьего ранга, он до этого момента служил на флоте:
— Ты же офицер, знаешь геодезию и прочее, у тебя стрелковая подготовка — давай в минометное.
— Можно, но неудобно, мы втроем шли, и мои стрелками простыми, а я иначе пойду…
— Ну, нужно, нужно прикрытие. Подумай, ты так больше пользы принесешь.
В общем, согласился, и, в принципе, не жалею, потому что в этом нашел свое второе армейское призвание. Прошел собеседование, с комбатом переговорили. Он: «Я тебя старшим офицером на батарею поставлю. У нас должность командира батареи свободная, потому что надо посмотреть, кто как себя проявит». Ну, старшим, так старшим. И вот мы умудрились за неделю эту науку освоить. Поймали геодезиста военного, прошли у него занятие, поймали артиллериста, обучились буссоли, всем этим нюансам управления огнем, расчетам. И я в принципе уже подготовленный. Ребята идут в палатку после своей учебы, а мы еще остаемся и прямо «грызем гранит»… За четыре дня вымотались, но что-то уже было. Приемы: как ориентироваться на местности, как позицию правильно ставить, стрельба. Постреляли из минометов: и из 120-го, и из 82-го. Специфику первично уже изучили. За четыре дня! (усмешка).
В итоге сначала попадаем под Любовку, рядом как раз Александровка, где держали нациков из Мариуполя, в которых потом «Хаймерс» прилетел. У нас рядом ПВД было, а позиция находилась в районе Марьинки. И я думаю — нужна практика. А как сейчас помню, наши соседи — федералы, полк карачаево-черкесский. И в нем командир батареи оказался толковым нормальным мужиком, позывной Агат. А у нас все-таки опыта как такого боевого нет, я к нему подхожу, говорю: «Слушай, дай нам рядом позицию, пусть наш миномет, как второй, дополнительный. Мы будем работать по вашим задачам и по нашим». Их командир батареи согласен: «Давай, почему бы и нет». И я стал у него учиться. Было и смешное. Как-то раз стоим на позиции боевой, он в телефоне все по новым программам считает, удобно. А я говорю: «А что ты в блокнот не пишешь?» «Да ну, нафиг надо». А я рядом с ним параллельно в блокнот. Таблицу стрельбы, вот это все. И момент был, когда подвис телефон, а я — оп! — с блокнотом. Говорю: «А у меня запись есть!» (смеется). И, смотрю, все тоже с блокнотами стали ходить.
Это наше дублирование минометов, кстати, очень удобно оказалось. Бывает, заклинит мину — на нашем сленге «аборт» — мы работаем со второго. То есть не было такого, чтобы работа прерывалась. Но в нашем подразделении пока еще разведка БПЛА не сформировалась, все было новое, а у соседей она уже в наличии. И мы сперва по их целям «набили руку», а потом уже и у нас пришли ребята-дроноводы, все освоили, и мы уже стали работать по нашим целям. То есть был рост профессиональный. И уже были взаимозаменяемы, мы могли работать и с федералами по их целям, федералы нам помогали.
Очень интересным было еще обращение с боеприпасами. Надо — приезжает их КАМАЗ с БК, мы отстреляли, могла быть обратная история. То есть не было такого деления, что «это мое, а это твое». В этом плане очень здорово было. Вплоть до того, что Агат говорит мне: «Ну, слава богу, я хоть несколько дней отдохну, вы тут повоюйте без меня, я тебе доверяю». Я: «Хорошо». И у меня сразу в подчинении два миномета: наш и федералов — работали вместе. Но это, конечно, все неофициально. Друг друга страховали. Здорово, конечно, вот это доверие, совместная работа, когда без соперничества, а друг друга поддерживаем и помогаем — это многого стоит.
В общем, нормально было. Потихонечку мы пристрелялись. Нюансы не буду рассказывать, много было интересного и разных всяких историй. Но, самое главное, что в целом все получилось. Первый контракт был два месяца, второй — три месяца. Я всегда старался не брать на себя повышенный срок, думал, если получится — продлю. Но реально накапливалась усталость. Чувствуешь утомление, когда личным составом командуешь… Не все хорошие, конечно, и подводят, и разное случается. Ответственность тяжело за людей нести. Ну вот я три месяца второй контракт отслужил, не стал продлеваться. Потом моих сослуживцев передислоцировали, сейчас ребята из одиннадцатого БАРСа в Запорожье воюют.
(Продолжение следует.)
