Сен-Симон последовательно развивал идею принципиального противоречия между трудом и капиталом, критиковал политическую свободу как высший идеал, противопоставляя ей гуманность и братство

О коммунизме и марксизме — 84

Огюстен Тьерри Огюстен Тьерри Жироде-Триозон. Портрет Шатобриана. 1808 г. Жироде-Триозон. Портрет Шатобриана. 1808 г.
Огюстен Тьерри Огюстен Тьерри Жироде-Триозон. Портрет Шатобриана. 1808 г. Жироде-Триозон. Портрет Шатобриана. 1808 г.
Огюстен Тьерри Огюстен Тьерри Жироде-Триозон. Портрет Шатобриана. 1808 г. Жироде-Триозон. Портрет Шатобриана. 1808 г.

Обратив внимание Вейдемейера на то, что позиции, занимаемые теми или иными классами, в вопросе о хлебных законах определялись интересами классов, а не их отношением к свободе и несвободе, Маркс далее начинает обсуждать классовую теорию как таковую — ее содержание и ее создателей, к числу которых он себя не относит. По сути, Маркс пишет о том, что классовая теория очевидным образом не является его самоделом и потому осуждать эту теорию, ссылаясь на подобный самодел, и непорядочно, и абсурдно.

«На твоем месте, — пишет Маркс Вейдемейеру, — я вообще указал бы господам-демократам (здесь Маркс имеет в виду Гейнцена и других — С.К.), что им следовало бы ознакомиться с самой буржуазной литературой, прежде чем осмеливаться тявкать на литературу, противостоящую ей. Эти господа должны были бы, например, изучить исторические работы Тьерри, Гизо, Джона Уэйда и других, чтобы уяснить себе прошлую «историю классов». Прежде чем критиковать критику политической экономии, им надо бы ознакомиться с основами политической экономии. Достаточно, например, раскрыть главное произведение Рикардо, чтобы на первой же странице найти следующие слова, которыми он начинает свое предисловие:

«The produce of the earth — all that is derived from its surface by the united application of labour, machinery, and capital, is divided among three classes of the community; namely, the proprietor of the land, the owner of the stock or capital necessary for its cultivation, and the labourers by whose industry it is cultivated». («Продукт земли — всё, что получается с ее поверхности путем соединенного приложения труда, машин и капитала, — делится между тремя классами общества, а именно между собственником земли, владельцем того фонда или капитала, который необходим для ее обработки, и рабочими, трудом которых она обрабатывается».)

К сожалению, и этот фрагмент из письма Вейдемейеру сейчас для большинства моих соотечественников, сохраняющих интерес к марксизму, представляет собой нагромождение малознакомых имен, да и понятий тоже.

Прежде всего, об именах.

Жак Николя Огюстен Тьерри (1795–1856) — французский историк, один из основателей французской историографии, то есть истории самих исторических наук. Тьерри является историком, относящимся к так называемому романтическому направлению. К этому направлению он примкнул еще в юношестве, начитавшись работ Франсуа Рене де Шатобриана (1768–1848), французского аристократа, яростного монархиста, ненавидевшего Французскую революцию и участвовавшего в борьбе с ней.

Вернувшись во Францию по приглашению Наполеона, Шатобриан оставался в наполеоновскую эпоху верным своим монархическим принципам, что не мешало ему какое-то время служить Наполеону на дипломатическом поприще. При этом любые резкие антимонархические действия Наполеона Шатобриан смело критиковал. Примером чего является его позиция по отношению к убийству герцога Энгиенского. В знак несогласия с этим убийством Шатобриан подал в отставку. Но Наполеон, очень скорый на расправу в случае, если ему перечили, Шатобриана не тронул. После реставрации Бурбонов в 1815 году Шатобриан стал пэром Франции. Он был обласкан вернувшимися роялистами, но не примкнул к лагерю тех, кто требовал прямого восстановления дореволюционных порядков.

Шатобриан в постнаполеоновскую эпоху был очень крупным дипломатом. Какое-то время, правда, недолго, он даже был министром иностранных дел Франции. А после Июльской революции 1830 года, свергнувшей Карла X и утвердившей главенство принципа народного суверенитета над принципом божественного права короля, Шатобриан окончательно расторг свои отношения с новой властью, которую воспринял как недостаточно монархическую.

Шатобриан выступал с резкой критикой революции. Он одновременно восславлял монархию и христианскую веру. Его влияние на французский романтизм огромно.

В «Замогильных записках», своем последнем и в каком-то смысле программном произведении, Шатобриан наиболее полно и глубоко повествует о своем отношении к революции. Он пишет: «В обществе, которое распадается и складывается заново, борьба двух гениев, столкновение прошлого с будущим, смешение прежних и новых нравов создают зыбкую картину, которая не дает скучать ни минуты. На свободе страсти и характеры проявляются с такой силой, какой не знает город с упорядоченной жизнью».

Никоим образом не пытаясь интерпретировать эти строки как восхваление революции, не могу не обратить внимание читателя на то, что сравнивать их с тем, что говорили о революциях (Французской или Великой Октябрьской) их тупые и прямолинейные ненавистники — невозможно.

А вот еще одна оценка революции того же Шатобриана: «Все восхищались деянием, которое следовало осудить, несчастным случаем. И никто не понял, что взятие Бастилии, это кровавое празднество открывает новую эру, в которой целому народу суждено переменить нравы, идеи, политическую власть и даже человеческую природу».

Согласитесь, с одной стороны, имеет место некая антиреволюционность, проявляющая себя в оценке взятия Бастилии. Но с другой стороны, в этой антиреволюционности нет тупости, ибо ее носитель говорит о глубочайших трансформациях любимого им французского отечества, а значит, о судьбоносности происходящего революционного действа. Я не имею возможности надолго задерживаться на мировоззрении и личности Шатобриана, но еще одну его оценку революции все-таки воспроизведу, хотя бы потому, что налицо глубокое совпадение дворцового фрондерства эпохи Французской революции, эпохи Русской революции и надвигающейся на постсоветскую Россию эпохи. Вот что Шатобриан пишет о дворцовом фрондерстве: «Большинство придворных в конце царствования Людовика XV и во времена правления Людовика XVI, известных своей безнравственностью, встали под трехцветные знамена... Что за люди и в какую эпоху! Когда Революция вошла в силу, она с презрением отвергла ветреных предателей трона; прежде ей нужны были их пороки, теперь потребовались их головы».

Зачем нужны такие отсылки к Шатобриану, которого Маркс, кстати, сосредоточенно ненавидел? Для того чтобы ничего не говорящие фамилии Тьерри и так далее наполнялись хоть каким-то историческим и человеческим содержанием. Для Маркса такое содержание имеет решающее значение. Он определенным образом использует это содержание, он к нему определенным образом относится — но оно для него как минимум существует. И по этой причине он может вдруг заговорить о Тьерри или о ком-то еще. Но сегодня, повторяю, для подавляющего большинства тех, кто пытается прорваться к Марксу, такого содержания просто не существует. И тогда его приходится каким-то образом реконструировать, пусть и весьма эскизно.

Итак, Тьерри, о котором пишет Маркс, с юности впитывал в себя романтические идеи Шатобриана, этого певца монархии и христианства, и Вальтера Скотта (1771–1832).

Шатобриана российские нынешние почитатели Маркса, я убежден, вообще не знают. С Вальтером Скоттом положение несколько другое, поскольку он является автором многочисленных исторических романов, которые худо-бедно читают и до сих пор. В романах Вальтера Скотта, производивших глубочайшее впечатление на современников, воспевалась рыцарская эпоха и осмеивалось глубокое буржуазное перерождение современного Вальтеру Скотту английского дворянства, лишавшегося при таком перерождении своих рыцарских ценностей.

Конечно, Вальтер Скотт не Шатобриан, то есть не активный деятельный борец с буржуазной английской политической системой. Вальтер Скотт, как и все романтики, грезит о старине, знает старину, любит ее, описывает эту старину не на уровне королей, что делалось до него, а на гораздо более демократическом уровне, воспевает народных мстителей вообще и шотландских в особенности. Но антибуржуазность с оглядкой на великое рыцарское прошлое свойственна Вальтеру Скотту в не меньшей степени, чем Шатобриану.

Но вернемся к Тьерри. Юный Тьерри впитывает в себя определенный дух, зачитываясь Шатобрианом и Вальтером Скоттом, после чего парадоксальным образом сближается не с какими-нибудь антибуржуазными роялистами, а с Анри Сен-Симоном, этим главным предтечей Маркса, создателем утопического социализма.

Клод Анри де Рувруа, граф де Сен-Симон (1760–1825) — основатель школы утопического социализма. В 13 лет он бросил вызов своему глубоко верующему отцу, заявив об отказе от христианских ритуалов (причащения и так далее). Отец запер Сен-Симона в тюрьму Сен-Лазар. Сен-Симон не сдался, не подчинился отцу, а став взрослым, принял участие в борьбе североамериканских колоний против Англии, а также в создании ряда крупных индустриальных проектов, таких как трансамериканский канал, соединяющий Атлантический и Тихий океаны.

После начала Великой Французской революции Сен-Симон выступил за уничтожение дворянских титулов и привилегий, но вскоре по причине недостаточной революционной радикальности был посажен в тюрьму Робеспьером и его сторонниками. И вышел из тюрьмы только после казни Робеспьера, когда к власти пришли так называемые термидорианцы.

Выйдя из тюрьмы, Сен-Симон занялся развитием физико-математических наук и созданием новой научности. Эта его деятельность медленно завоевывала умы богатых покровителей, симпатизировавших подобной научной экзотике. Но вскоре Сен-Симон начал говорить о том, что права промышленников налагают на них определенные обязательства перед пролетариатом. Покровители Сен-Симона отвернулись от этого «красного графа». Временно впав в отчаяние, Сен-Симон пытался покончить с собой, но это отчаяние длилось недолго. У Сен-Симона нашлись новые покровители. И он сумел создать и развить свою теорию.

Огюстен Тьерри
Огюстен Тьерри
ТьерриОгюстен

Одним из немногих, присутствовавших на очень скромных похоронах Сен-Симона, был Огюстен Тьерри. Идеи Сен-Симона постепенно завоевывали умы. Кстати, эти идеи, будучи социалистическими, никогда не были до конца атеистическими. Сен-Симон заявлял незадолго до своей смерти: «Думают, что всякая религиозная система должна исчезнуть, потому что доказана дряхлость католицизма. Это глубокое заблуждение; религия не может покинуть мир, она только переменяет вид. <...> Вся моя жизнь резюмируется в одну мысль: обеспечить людям свободное развитие их способностей. <...> Участь рабочих будет устроена; будущее принадлежит нам».

Налицо некая неочевидная, но очень важная парадоксальность: аристократизм Сен-Симона и других, порождая отвращение и ужас перед пришествием буржуазии, побуждает антибуржуазных аристократов поддерживать антибуржуазных рабочих. Именно это чуял Гейнцен, проводя аналогию между Сен-Симоном и Марксом и обвиняя Маркса в том, что он тоже готов поддержать некий антибуржуазный аристократизм, соединяя его с антибуржуазным пролетарским движением. Это называется «дружить против кого-то». Были ли у Гейнцена основания для того, чтобы подозревать Маркса в том, что он побуждает антибуржуазный пролетариат к дружбе с антибуржуазной аристократией? Нет, по большому счету, у Гейнцена таких оснований для обвинения Маркса не было. Хотя считать, что марксисты никогда не говорили ничего, что может быть интерпретированно по Гейнцену, — нельзя. Тут достаточно процитировать еще раз Манифест коммунистической партии:

«Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли. Словом, эксплуатацию, прикрытую религиозными и политическими иллюзиями, она заменила эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой».

Согласитесь, что при соответствующем желании (которое у таких, как Гейнцен, перекрывает всё остальное) можно истолковать эти слова как утверждение, согласно которому предыдущие общественные устройства все-таки были в чем-то лучше буржуазного. И потому следует выдвинуть тезис о союзе всех антибуржуазных сил (включая и силы аристократическо-феодально-рыцарские) против буржуазии как главного мирового зла. Маркс этого тезиса никогда не выдвигал. И, конечно же, Ленин тоже его не выдвигал. Ленин, как и Маркс был глубоко враждебен всему, что хоть отдаленно напоминало союз подобных разнокачественных антибуржуазных сил.

А вот чем была по сути Великая русская революция — это отдельный вопрос. Не было ли в ней, пусть не в плане социальной реальности, а сугубо духовно, чего-то, позволяющего говорить о подобном союзе? Не это ли беспокоило Плеханова в русском, ленинском большевизме? И не это ли нащупывал Маркс в русском народничестве, русской общине, русском способе производства, именуемом «азиатским»?

Но вернемся к Сен-Симону и Тьерри. Сен-Симон утверждал, что все частные науки должны будут слиться в общую науку, которая и будет «положительной философией». Он призвал построить идеологию на этом фундаменте, утверждая, что при этом место храмов займут «мавзолеи Ньютона». Он называл новую религию, создающую общество труда, «ньютонизмом».

Вместе с Огюстеном Тьерри Сен-Симон написал работу «Реорганизация европейского общества», в которой настаивал на необходимости союза Англии и Франции, введении единой европейской конституции, создании единого «европарламента», способного преодолеть противоречия между государствами, и превращении единого европейского государства в субъект осуществления крупных небуржуазных или, как сейчас бы сказали, нерыночных инфраструктурных проектов, спасающих общество от всевластия рыночной стихии и создающих предпосылки для нового справедливого общественного устройства.

Сен-Симон последовательно проводил линию на защиту «индустриалов против куртизанов и дворян, то есть пчёл против трутней». При этом в индустриалов Сен-Симон, написавший в 1825 году работу «Катехизис индустриалов», включал всех, кто отличался от паразитарных сословий. Со временем Сен-Симон всё более последовательно развивал идею принципиального противоречия между трудом и капиталом, критиковал политическую свободу как высший идеал, противопоставляя ей гуманность и братство, обнажал подлинное содержание буржуазных отношений, каковым, по его мнению, был голый эгоизм, требовал утверждения на месте этого голого эгоизма идеи братства и равноправия, настаивал на том, что во имя этой идеи возможен (внимание!) даже союз королевской власти с рабочими.

Так что Гейнцен мог подозревать если не самого Маркса, то тех, кого потом назвали предтечами Маркса. А Сен-Симон был назван одним из таких предтеч. И не кем-нибудь, а самим Лениным в его работе «Три источника и три составные части марксизма». В этой работе, написанной Лениным в связи с 30-летием со дня смерти Маркса и опубликованной в легальном журнале РСДРП(б) «Просвещение» (№ 3 за 1913 год), Ленин полемизировал с теми, кто, представьте себе, называл его марксистское движение «сектой, стоящей в стороне от столбовой дороги развития мировой цивилизации».

Вам это ничего не напоминает? Прошло более ста лет и сектой называют «Суть времени», выдвигая в адрес этого интеллектуально-политического движения, которое упорно исследует и развивает красную мировую традицию, всё то же обвинение в сектантском самостроке, полном замыкании в пределах некоего «кургинизма». Воистину, нет ничего нового под луной. Или точнее, враги определенных красных тенденций не хотят изобретать ничего нового для борьбы с ними. Считая при этом, что воздействие на умы сегодня можно осуществлять так же, как осуществляли в предшествующий период. Например, извращая полностью высказывания тех, с кем полемизируют. Очень много глумились над фразой Ленина «учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Давайте прочитаем, что было написано на самом деле.

(Продолжение следует.)

Нашли ошибку? Выделите ее,
нажмите СЮДА или CTRL+ENTER