Наша политическая победа не может быть победой только политической. Только став духовной и метафизической, она обретет заодно и политический лик. Вы видели этот лик в конце съезда в Колонном зале? Вы видели его на Поклонной горе? Если хоть сполохи чего-то подобного вы видели, значит, мы уже побеждаем. Любой другой подход к невероятно трудному году, который мы прожили, — принципиально неверен

От Поклонной до Колонного. Роль нашего движения в той политической войне, которая определяет облик современной России (продолжение — 6)

LXIII.

В предыдущем номере я познакомил читателя с аналитическим эссе, берущим за отправную точку мистерию жевательной резинки. Автор эссе, М. Ю. Александрова, построила свои размышления на тему «Что с нами происходит?», взяв за отправную точку книгу воспоминаний Максима Леонидова, лидера когда-то популярной петербургской группы «Секрет». Максим Леонидов сотоварищи, называя иностранных туристов, бродивших по Дворцовой площади, «людьми» (все остальные явно были не люди — то есть нелюди, анчоусы и так далее), отковыривали придавленную многими ногами жевательную резинку, выплюнутую «людьми» на мостовую Дворцовой площади, мыли эту резинку и жевали ее по нескольку дней.

М. Ю. Александрова и привела яркий пример, и обсудила его. Но такое обсуждение в рамках аналитического эссе, по определению, не может дать развернутого ответа на вопрос, ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ. Автор и не стремится к этому. Она просто призывает — себя и других — искать ответы. Зная, что ищущий обрящет. Убежден, что это именно так. И что чем больше будет ищущих — а ищущими могут быть только по-настоящему ужаленные низостью происходящего — тем быстрее будет получен надлежащий, полный ответ.

Что же касается меня, то я постараюсь добиться максимально возможного результата в рамках избранного мною — как все видят, далеко не эссеистского — жанра. Прежде всего, я хочу обратить внимание читателя на то, что Максим Леонидов не одинок.

LXIV.

«Это я, Эдичка»... Данное произведение Эдуарда Лимонова обсуждалось много раз. Особенно смаковался эпизод, в котором Лимонов оказывает определенные сексуальные услуги афроамериканцу. В отличие от эпизода с отмыванием иноземной жевательной резинки и ее «употреблением в дело» данный эпизод не может быть предъявлен читателю в виде развернутой цитаты. Во-первых, это слишком часто делалось другими. Во-вторых, тошнотворность слишком велика. Возникнет у читателя желание — он сам этот эпизод... как бы поизящнее сказать... просканирует.

Но пусть и те, кто просканирует, и те, кто не захочет, одинаково вдумаются в одно особо беспокоящее меня обстоятельство. Лимонов, явным образом смакует свое... падение? Не то слово. Ибо падал восставший ангел. А Лимонов смакует не падение, а уничижение, весьма сходное с леонидовским. Уничижение существа, любующегося своей предельной ничтожностью, своей готовностью не восставать и падать, будучи наказанным за восстание, а... оказывать специальные сексуальные услуги афроамериканцу с одной целью — унизиться побольше, попакостнее. То есть стать рабом именно этого, подчеркнуто ничтожного, обитателя США...

Ну, так вот... Лимонов, смакующий все это... Лимонов, описывающий подобные свои похождения не с намеком на художественное преувеличение, а что называется один к одному, в жанре стопроцентной автобиографии... Этот Лимонов стал героем для наших не худших, достаточно патриотичных ребят, весьма далеких от смакуемых Лимоновым извращений.

Понятно, как Лимонов мог стать героем для больной извращенческой подворотни. Но как он мог стать героем для этих ребят? Как они могли исполнять его приказы? Жертвовать собой ради удовлетворения его тщеславного насквозь прогнившего эго? ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ?

LXV.

Пакостный бесчестный мальчонка, отковыривавший с питерских мостовых выплюнутую иноземцами жвачку, называл этих иноземцев «людьми».

Для того чтобы хотя бы отчасти ответить на постоянно задаваемый мною вопрос, надо расшифровать это слово. Называя иноземцев «людьми», а себя и близких своих недочеловеками, нелюдью (только в этом может быть действительное содержание процитированного Леонидовым «люди поехали», не правда ли?), Леонидов на самом деле называет иноземцев богами. Не оккупантами и не спасителями — именно богами.

Если твою землю топчет оккупант, то ты можешь вести себя по-разному. Создать подпольную группу, дабы земля под ногами горела у оккупантов. Набраться терпения и ждать освобождения. Начать оккупанту кланяться, и так далее.

Но для того, чтобы этого оккупанта полюбить, его надо сакрализовать. Да-да, надо осуществить полномасштабную пакостную сакрализацию и оккупанта, и всего, что с ним связано. Коль скоро речь идет именно о такой пакостной сакрализации оккупанта, то многие загадки разгадываются.

Если американский президент, пусть даже и глава страны, оккупировавшей Россию, хвалит Медведева и уценивает Путина, то это вызывает у населения на оккупированных территориях одну реакцию. Тот, кого хвалит оккупант, — это негодяй-коллаборационист. А тот, кого оккупант ругает, — это свой парень.

Даже у самых низменных граждан России, пресмыкающихся перед оккупантами, но не сакрализующих их, реакция будет не в пользу коллаборациониста, которого хвалит оккупант. Будет сказано: «Вона как хозяева поступили, на кого поставили. Понятное дело. Этот им служит! А как не служить, силища-то какая! Так что я, пожалуй, перебегу на сторону того, на кого оккупанты поставили. Но как же все это, трам-тарарам, пакостно! Эх-ма, да что поделаешь!»

А теперь представьте себе, что Обама не американский президент, а бог. Что он не прилетел на лайнере, а спустился с небес, окутанный светозарной субстанцией. Что спустившись, он простер руку и сказал: «Ты мой избранник».

И избранник засветился. И все возопили ему «осанна!». А потом бог по имени Обама простер другую руку и сказал: «А ты не избранник мой, ибо в отличие от избранника лишь одной ногой стоишь в будущем. И не изолью я на тебя благодать свою. Не вознесу тебя в обитель свою».

Застыдился тот, кому это сказали. Народ же отвернулся с отвращением от отвергнутого богом недостойного соискателя благодати.

LXVI.

Опять же, Лимонов. Одно дело оказание пакостных извращенческих сексуальных услуг какому-то афроамериканцу. Другое дело — оказание этих же услуг «богу». И если сводить разные примеры к одному знаменателю, то все герои интересующего меня российского постсоветского политического эпоса оказывают извращенные сексуальные услуги чернокожему американскому богу.

И Мельников с Зюгановым делают то же самое. И как бы спрашивают других: «А вы бы как отреагировали на предложение об оказании сакральных пакостно-ритуальных услуг не абы кому, а богу? К вам бог пожаловал с Олимпа... Ну не Зевс, но как-никак... Как минимум, Посейдон. И сказал вам ни с того ни с сего: «Не думал, не гадал, но изолью благодать». А вы — от благодати отказываетесь? С какой это стати, в рамках какой, прошу прощения, политической метафизики?»

Молодой Максим Леонидов не удостоился возможности оказать сексуальную услугу «богу Обаме». Или похожему на «бога» темнокожему богоизбранному американцу, в которого, за неимением Обамы, вцепился Лимонов. Или Байдену, в которого так же вцепились зюгановцы.

Поэтому молодой Максим Леонидов символически осуществляет то, что тот же Лимонов осуществляет буквально. То есть сосет то, что сосал бог — отковыренную от мостовой жевательную резинку. И пока он ее сосет, он мечтает стать Лимоновым, а по возможности и кем-то повыше. И от символического сосания перейти к буквальному. А затем, если особо повезет, к сосанию, наделенному, прошу прощения, высоким политическим смыслом.

Французы, жившие в Эльзасе и Лотарингии, в момент оккупации этой территории немцами не видели в немцах богов. Пуштуны и таджики, когда их Афганистан оккупировали те или иные иноземцы, опять же ну уж никак не видели в оккупантах богов. Не видели в оккупантах богов ни белорусские партизаны, пускавшие под откос немецкие эшелоны, ни узники варшавского гетто.

Так что же мы должны признать, читатель, отвечая на вопрос ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ? В связи с особой важностью этого признания я опять обвожу его в траурную рамку.

Рамка вокруг текста

Мы должны признать, что в отличие от немцев, попавших под французское иго, французов, попавших под немецкое иго, афганцев, попадавших под разное иго, латиноамериканцев, наших партизанивших соотечественников и так далее — часть нашего населения увидела в иноземцах, осуществивших весьма своеобразную оккупацию, именно богов.

Мы должны признать, далее, что в разных формах это — то бишь сакрализацию оккупанта — осуществили очень многие. Что это не является исключительной монополией либералов. Что если бы это осуществила только Латынина сотоварищи, мы давно бы освободились. Но, увы, это не так.

А еще мы должны признать, что Поклонная (да и Колонный зал тоже) — это начальный этап метафизического освобождения, то есть отказа от сакрализации оккупанта.

А Болотная и Сахарова, а также сходные последующие белоленточные мистерии — это яростные действа, направленные на восстановление рушащейся сакрализации оккупанта.

И наконец, мы должны признать, что и «Суд времени», и «Исторический процесс», и «Суть времени» — это развернутые действа, позволяющие осуществить десакрализацию оккупанта и потому ненавидимые оккупантом. Для которого главное оружие — это сакрализация всего, что с ним связано.

LXVII.

ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ?

Нельзя ответить на этот страстно волнующий нас вопрос, минуя метафизику. Ибо происходящее с нами — есть именно сакрализация оккупантов.

Конечно же, не все сакрализовали оккупантов. Но даже те, кто именует их пиндосами, честит почем зря, метафизически от них несвободен.

Ибо для того, чтобы освободиться, нужно не просто проклясть поработителя. Нужно переиграть этого поработителя. Победить его и интеллектуально, и духовно.

Нужно особым образом очиститься. А так очиститься можно, только войдя в мир огненный, сжигающий всяческую скверну. Только тот, кто, очистившись, не сгорел, начинает по-настоящему понимать, чем правда отличается от силы. Понимать, что сила — бессильна. А правда носит не только благой, но и победительный характер. Ведь многие из тех, кто верит в благость правды, увы, не верят ни на грош в ее победительность. А напротив, верят в победительность лжи как антитезы правды. А еще больше — в победительность особого симбиоза силы и лжи.

Сначала кривляющаяся Лилия Ахеджакова сотоварищи призывают расстрелять законную советскую власть. А потом — стрельба из танков по законно избранному парламенту... во имя демократии? Или во славу американского бога, указавшего перстом на парламент?

Налицо один и тот же сакральный пакостный ритуал. Повеление бога надо исполнять. Богу надо служить. Во славу бога стреляют танки. Во славу бога жуют резинку. Во славу бога оказывают сексуальную услугу афроамерканцу — исполняя все тот же сакральный пакостный ритуал.

Ахеджакова призвала танки и в символическом смысле оказала им все ту же ритуально-пакостную услугу. Налицо символические соитие Ахеджаковой с пушками танков, расстреливающих Дом Советов на Краснопресненской набережной. Чем это соитие отличается от соития, описанного Эдуардом Лимоновым? Или от парасоития, описанного Максимом Леонидовым? Или от чмоканий Егора Гайдара?

LXVIII.

Только не говорите мне, пожалуйста, что этот сакральный пакостный ритуал осуществляют лишь избранные, они же дельфины.

Трех дней не удержались бы дельфины у власти, если бы вместе с ними тот же сакральный пакостный ритуал не осуществляли очень и очень многие. Полноценный ответ на вопрос о том, ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ, невозможен без понимания того, что на определенном этапе осуществлялся именно сакральный пакостный ритуал. Глумливо названный покаянием.

Если тогда была совершена просто ошибка — политическая, социальная и иная... Что ж, тогда достаточно осознать ошибку и исправить ее. Но почему осознание пришло, а исправление нет? Потому что совершение сакрального пакостного ритуала обладает определенным воздействием на совершившего.

Совершивший попадает под власть ритуала. И для того, чтобы он из-под этой власти освободился, осознания ошибки недостаточно. Прошу прощения, но нужно не осознать ошибку, а искупить вину. Как говорят в таких случаях, почувствуйте разницу.

Так многие ли чувствуют эту разницу? Причем чувствуют по-настоящему? Вот ты, читатель, ее чувствуешь? Да или нет?

В конце нашего съезда, проходившего в Доме Союзов 9 февраля, зал, стоя, слушал музыку. По нему прокатывались волны особого единения. Музыка и это единение рождали тонкий огонь, проникавший туда, где сакральный пакостный ритуал сумел утвердить беспомощность и неверие.

Кто-то спросит: «А как этот ритуал мог утвердить во мне беспомощность и неверие, если я в ритуале не участвовал?» Если такой вопрос возникает, то метафизика произошедшего еще не освоена до конца. Потому что речь идет, повторяю, не об ошибках, а о сакральном пакостном ритуале. Лимонов, осуществляя то действие, которое он осуществлял, совершал ошибку? Неужели ты и впрямь так считаешь, читатель? Ведь ошибка — это то, что может быть просто осознано и исправлено. Лимонов, к примеру, осознал, что так вести себя с афроамериканцем неприлично и непатриотично — и стал вести себя иначе... Начав же вести себя иначе, он стал другим Лимоновым.

Фигушки!

Совершенное впилось в плоть и кровь, в тончайшую структуру того, что является личностью. То же самое — с Максимом Леонидовым и другими «ребятами».

Сакральный пакостный ритуал — штука страшная. Будучи совершенным, он порождает глубокое слияние тебя и пакости. Простое осознание ошибки только отмобилизует пакость. Потому что она поймет, что ты в каком-то смысле начинаешь выходить из-под ее влияния. Мобилизовавшись, пакость найдет тысячи способов удержать контроль над тобой.

Лишь корчась в тонком огне и вылезая наружу, она может тебя покинуть. Но для этого нужно не осознание ошибки. Нужен этот самый тонкий огонь. И нужно мужество для того, чтобы соединить с ним свое — отнюдь не только материальное — естество.

Сознавая опасность и трудность подобных индивидуальных и коллективных самотрансцендентаций (самоочищений, самоисцелений и так далее), я не рассчитывал на многое, призывая зал в конце съезда попытаться испытать хоть что-то. Но мне кажется, что что-то было испытано. И в каком-то смысле было сохранено. Испытанное и сохраненное само по себе не решит задачу. Ибо оно — лишь крупица того, что нужно. Но если добыта хотя бы одна крупица, то есть надежда на окончательный спасительный результат. В любом случае, речь идет не об осознании ошибки — а о спасении. И любая попытка иначе поставить вопрос не даст искомого результата. Другие люди окажутся в Думах и Законодательных собраниях, мэриях и министерствах. Но над этими другими людьми будет парить эгрегор того самого сакрального пакостного ритуала, который погубил нашу Родину.

LXIX.

Решившись на данное сочинение, которое, конечно, не является аналитикой в буквальном смысле этого слова, я отдавал себе отчет в том, что сплав буквальной аналитики, метафизики, сюжетов, посвященных политическим войнам, и элементов доктринального моделирования по определению не может быть устойчивым. Но я не знаю, чем можно заменить такой сплав. И я глубоко убежден, что читателю необходимо развернутое и небуквальное осмысление того опыта, который несет в себе стрела времени, устремленная от Поклонной к Колонному залу. Если мы не сумеем таким образом осмысливать свой опыт — нас не спасут никакие знания о кознях врага. А потому я продолжаю.

Если суть произошедшего состоит в том, что сакральный пакостный ритуал поселил пакость в тонкой структуре того, чем мы являемся, — то возникает необходимость ответить на несколько сопряженных вопросов. Почему этот сакральный пакостный ритуал удалось с такой успешностью осуществить именно у нас? Кто его осуществлял? Зачем?

Мои соратники исследуют и будут исследовать различные аспекты того, что породило большую метафизическую беду. Все, сказанное мною выше, вкратце сводится к следующему. Без метафизического освобождения, то есть без мистерии тонкого огня, которую я только что описал, не может быть никакого другого освобождения. Политического же — в первую очередь.

Много ли сказано мною или мало — не мне судить. Я точно знаю, что, во-первых, не сказав этого, давать какие-то другие ответы на вопрос, ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ, просто бессмысленно. И что, во-вторых, сказавши «а», надо говорить «б». Сказавши же только «а», ты принимаешь недостойно высокомерную позу. Мол, «главное уже сделано, а там хоть трава не расти. Путь к огню проложен... Идите и очищайтесь...» Становиться в эту позу в момент большой и абсолютно конкретной беды и глупо, и недостойно.

Поэтому я еще и еще раз напомню читателю про лестницу нисхождения.


Сначала теряется особый, невероятно сложный метафизический иммунитет, препятствующий успеху сакрального пакостного ритуала. Точнее, он даже не теряется. Его убивают. Причем невероятно изысканными и подлыми способами. Потом перестают ворожить (то бишь по-настоящему мотивировать) высокие идеалы. Потом исчезают подлинные стратегические цели, иначе называемые длинными. И все погружается в ситуативность, прагматику. Потом грязный пакостный дождь смывает разного рода краски, они же высокие ценности, нормы, позволяющие тебе отличать честное от бесчестного и так далее. Потом слова, наполненные глубоким содержанием, теряют это содержание, становятся словами-пустышками. Теряя содержательное слово, ты теряешь всю систему тонких связей с другими людьми. Построение плотных, когерентных структур, способных мобилизовывать на подлинные свершения (они же исторические проекты) и эти проекты осуществлять, становится невозможным. А поскольку без таких свершений-проектов спастись уже нельзя, то и спасение оказывается недостижимым. А погибель становится неотвратимой.


А значит, либо тонкий огонь, либо всяческая погибель? Не только погибель в высшем смысле этого слова, но и погибель буквальная? Так ведь? Может быть, поэтому враг бесится, когда мы говорим об Огне?

Итак, мы сказали «а», описав роль сакрального пакостного ритуала, убивающего высший метафизический иммунитет и населяющего пакостью тонкое человеческое естество.

Мы сказали «б», оговорив роль тонкого огня в освобождении от пакости и восстановлении высшего метафизического иммунитета.

Мы сказали «в», разобрав, как именно влияет на реальную жизнь людского сообщества потеря высшего метафизического иммунитета. Как, потеряв его, и сообщество, и его отдельные представители начинают двигаться по лестнице нисхождения.

Можно сказать и «г», назвав эту лестницу инволюцией и обратив внимание читателя на то, что враг подкрепляет каждую ступень нисхождения.

Что ему мало одной лишь потери вами высшего метафизического иммунитета.

Что он высмеивает идеалы, дабы вы случайно за них не схватились. Что он навязывает вам краткосрочные цели (а ну, как вы вернетесь к целям долгосрочным?).

Что он стирает грани, задействуя все возможности релятивизма, позитивизма и прагматизма (а ну, как вы эти грани каким-то чудом вновь ощутите с необходимой степенью внятности?).

Что он сознательно обессмысливает язык и разрушает коммуникации, именуя это индивидуализацией, социальной атомизацией и так далее.

А значит, все, что делает враг, нужно преодолевать. Выдвигая альтернативы. Тут мало рассчитывать на восстановление метафизического иммунитета. Хотя без такого восстановления ничто невозможно. Боритесь за восстановление идеалов, то есть против мрака безыдеальности, за право на долгосрочное планирование своей судьбы и так далее.

Увы, упование на чудо имеет в нашей культуре не просто большое, а избыточное значение. До сих пор кто-то верит, что все произойдет по щучьему веленью. Восстановим метафизический иммунитет — и враз придем в искомое качество. Не придем — если не будем сражаться за каждую ступень, с которой нас сбросили вниз. Сражаться так, как в Великую Отечественную сражались за каждую высоту наши отцы и деды.

LXX.

Но сказав «а», «б», «в» и даже «г», мы не имеем права остановиться. Ведь нужен же какой-то ответ на вопрос о том, почему это произошло именно с нами. Ну, хорошо, предположим, произошло именно то, что мы описываем. А почему оно, все-таки, произошло? И имеем ли мы право низводить происходящее к пакостям мальчишек, жующих выплюнутую изоземцами жвачку, к лимоновским пакостям и так далее?

Конечно же, нет. Это было бы и неумно, и бесчестно. Советские мальчишки у кого-то учились пакости. И ясно, у кого. У золотой молодежи. Которая не должна была выковыривать жвачку с мостовой. У нее этой жвачки было до и больше, причем наивысшего качества. За границу рвалась позднесоветская элита. С особой истовостью она стремилась к тому, чтобы детки, закончив МГИМО и другие элитные заведения, оказались за границей и насладились имеющимися там возможностями.

А дальше это вожделение (прошу читателя обратить внимание на важность вводимого мною слова!) расходилось кругами по различным слоям и стратам позднесоветского общества. Элита получала вожделенное в ходе пребывания за границей. Она создавала вожделение как субкультуру — и более того, субрелигию. И одновременно ввозила вожделенное, сакрализуя оное. Ввезенное можно было купить за советские рубли. Но для этого рублей надо было иметь очень много. Никакой, даже самый высококачественный труд, не мог обеспечить такого количества рублей. Обеспечить их могло только воровство, более или менее узаконенное.

Вожделение благословляло на воровство. И соединяло элиту, удовлетворяющую вожделение в ходе разного рода западных командировок, — и воров, удовлетворявших вожделение за счет приобретения того, что элита ввозила в страну. Зародившись в этом относительно узком слое, вожделение начинало гулять по нашим необъятным просторам, заражая своим вирусом Лимоновых и Леонидовых. От них заражались другие.

Моноидеологическая система проклинала врага, обладающего вожделенным, но не само это вожделенное и уж тем более не вожделение. Чем больше она проклинала врага, не проклиная то, чем он обладает, тем сильнее становился враг. Более того, если бы моноидеологическая система подавляла вожделение — мы бы жили в СССР. И не мы одни, а большая часть человечества. Но моноидеологическая система, разжигающая вожделение, — это, братцы, нечто чудовищное. Это супермонстр. И если хотите, это намного хуже, чем полиидеологическая система. Потому что полиидеологическая система может предполагать и такие модусы, которые могут подавлять вожделение. А моноидеологическая система либо подавляет вожделение, либо подавляет попытки хоть как-то этому вожделению противостоять.

Вывод: или нужна моноидеологическая система, подавляющая вожделение (и я-то считаю, что нужна именно она).

Или нужна система, которая хоть как-то будет подавлять вожделение. То есть система полиидеологическая.

С момента, когда моноидеологическая система стала разжигать вожделение, она становится самым чудовищным врагом человечества. Ну так она им и стала! И негоже все сводить к Леонидову, зная, что существовал Виктор Луи, или к Лимонову, зная, как гуляли в красной советской Москве иноземцы, и какие им оказывали услуги наши высокие и сверхвысокие деятельницы (а иногда и деятели) культуры.

Ответ на вопрос, почему это произошло с нами, таков.

Это произошло с нами потому, что была создана моноидеологическая система, не подавляющая, а разжигающая вожделение. Да, она была создана в хрущевскую и постхрущевскую эпоху. Но есть внутренняя связь между этой моноидеологической системой, разжигающей вожделение, и моноидеологической системой, которая вожделение не разжигала, но не могла защитить себя от той инверсии, в ходе которой она из не разжигающей вожделение превратилась в разжигающую.

А вот когда она стала разжигать вожделение — то побила все рекорды. Потому что, повторяю и повторю еще не раз, никакая полиидеологическая система не может разжечь так, как это может сделать моноидеологическая система, проклинающая обладателя вожделенного и разжигающая вожделение.

Я разобрал это достаточно подробно для того, чтобы у читателя родились свои воспоминания и образы. Но кое-что в этом плане я обязан сам предложить. Коль скоро начат разговор на эту — невероятно грустную — тему.

LXXI.

1984 год. Город Москва. Руководимый мною — еще самодеятельный, но уже достаточно знаменитый — театр «На досках».

Молодая девчонка, приехавшая из Лабинска (Краснодарский край) в Москву и поступившая в школу при театре «На досках», откровенничает: «У нас, если ты на танцплощадке не будешь одета в американские хорошие джинсы, тебя не пригласят танцевать».

Мать этой девчонки работала товароведом. Все это разыгрывалось в недрах советской эпохи. 17-летняя девушка приходила на танцплощадку в купленных у фарцовщика джинсах и не испытывала отвращения при мысли, что танцевать приглашают не ее, а ее джинсы. Тут все одинаково хороши. И девушка, и ее мать, и молодые люди, влекомые джинсами.

Читатель, ты осознаешь дикость описанной мною ситуации? Она разворачивалась внутри советского общества. Ты можешь себе представить, читатель, что в Испании или Бразилии молодой парень будет приглашать на танец не приглянувшуюся ему красивую девушку, а существо в нужных брюках? Что парень этот западет... ну хорошо, не только не на ум и благородство девушки, но даже не на ее формы и элементарную сексапильность, а на джинсы... Куда там Лимонов с афроамериканцем! Или Леонидов с отковыриваемой резинкой.

Между прочим, страстные танцы с оджинсованной девушкой в южном городе предполагают дальнейшее развитие отношений. В том числе и такие, при которых девушка останется без джинсов. И что? Тогда вожделение немедленно угаснет. Или развитие вожделения будет направлено не на девушку, а на джинсы. Представь себе, читатель, эту картину. Освобожденная от одежды девушка лежит себе под кустиком, лишенная внимания кавалера, а кавалер яростно совокупляется с джинсами. Читатель, ты скажешь, что я перебираю? Ой ли? А мне-то кажется, что я предлагаю тебе модель нынешней эпохи в натуральную величину. И чем, скажи мне, эта гротесковая сюрреалистическая модель отличается от того, что описано в начале эссе, вмонтированного мною в данный специфический эпос?

И разве не этим гротеском, не этим безумным сюром пропитана была определенная, достаточно широкая зона советской жизни? И разве так трудно было весь этот вирус перенести из широкой зоны в широчайшую?

Ведь именно этим занялась зловещая горбачевская перестройка.

LXXII.

1987 год. Город Каунас. Фестиваль вновь созданных театров-студий. Верховодит господин Минкин сотоварищи. Приезжают молодые провинциальные режиссеры, способные стать новым культурно-политическим субъектом. Я предлагаю начать дискуссию о судьбе театрального российского авангарда. О соотношении идеологии и культуры в переломную эпоху. Господин Минкин говорит: «Мы собрались в этом замечательном западном городе не для того, чтобы вести какие-то дискуссии. Мы хотим смотреть замечательные прибалтийские мультфильмы, пить прекрасное прибалтийское пиво и поглощать упоительные прибалтийские карбонаты. Вот наша программа: карбонаты и мультфильмы».

Минкин берет пивную кружку и, пристукивая ею по столу, начинает повторять: «Карбонаты и мультфильмы! Карбонаты и мультфильмы!» Следом за ним то же самое начинают скандировать московские журналисты. Захваченные этой элитной мистерией, провинциальные режиссеры тупо повторяют мантру, предложенную им великолепными москвичами. Речь идет об обряде, читатель, о полноценном религиозном обряде. Тут прибалтийскими карбонатами и прочим именно причащаются. И резинкой, отковыренной от мостовой, причащаются. И джинсы, необходимые для танцевального ритуала, имеют специфически сакральный характер. И потому магическое соитие с ними при отделении их от их обладательницы вполне возможно. И даже необходимо. Ибо сакрализованные джинсы обладают магической силой, которую в обряде надо изъять из джинсов и перекачать, так сказать, в свое естество.

LXXIII.

Кстати, каунасский фестиваль, который я описал выше, содержал отнюдь не один специфический карбонатный эпизод сугубо ритуального характера. В пределах этого фестиваля осуществлялся и другой ритуал. Сходный, но намного более важный.

Анатолий Васильев привез на фестиваль спектакль «Серсо». Ключевой эпизод спектакля был такой.

Несчастный советский человек признался борцу с совком, что он везет своему внуку советские соски. Борец отбирает у него советские соски и дает иноземные. Сказав при этом, что ребенок, который начинает с того, что сосет советские соски, не сможет потом постичь, что такое свобода. Казалось бы, напрашивался вопрос о том, какие соски сосали будущие воины спартанского царя Леонида, сражавшиеся при Фермопилах, и так далее. Но этот вопрос не возникал. Зал бурно аплодировал. Аплодировали и провинциальные режиссеры. Причащение соской, резинкой, карбонатами, ритуальное взаимодействие с джинсами или дорогой машиной... Что происходило и происходит? Кто эти взрослые, отковыривавшие в детстве иноземную резинку от мостовой и страстно ее жевавшие?

LXXIV.

1996 год. Могущественный олигарх обсуждает сложнейшую политическую проблему. К власти рвется генерал Лебедь, заявляющий о том, что Россия должна быть исламизирована, втягивающий в кровавую игру Басаева и других. В это время сообщают о приезде двух других, столь же могущественных и зловещих олигархов. Выясняется, что они сидят в особо дорогой машине ручной сборки. Из сознания олигарха, получившего эту сверхценную информацию, мигом исчезает все: большая политика, судьба страны, его собственная судьба — потому что игра и впрямь идет не на бабки, а на жизнь. Все это, повторяю, сдувает ветер дикого инфантильного вожделения: надо увидеть машину, причем немедленно. Олигарх выбегает во двор. Двое его коллег по олигархической профессии сидят в машине. Олигарх смотрит на машину так, как Ромео не смотрел на свою Джульетту. С ним происходит нечто неописуемое. Нечто сродни религиозному экстазу. Пронизанный волнами этого экстаза, он превращается в маленького ребенка. И обращается к хозяевам священного существа под названием «супердорогая машина» с детской просьбой: «Дай прокатиться». Ему дают прокатиться. И он катается.

На лице блаженная улыбка. Видимо, та же, которая блуждала по лицу счастливого обладателя отковыренной и отмытой резинки. Частная патология, которая ничего не разъясняет? Ой ли!

То же самое с особо дорогой машиной. Езда на которой есть, конечно, ритуальное соитие. Вещь обладает магической силой, соитие с вещью позволяет участвующему в соитии человеку изъять эту магическую силу из вещи и насытить ею свое человеческое естество. Человеческое ли? Вот основной вопрос.

LXXV.

Зима 2011-2012-го... Болотная площадь... Проспект Сахарова…

Не Медведева вожделели на Болотной и Сахарова. Медведев был для вожделеющих только предлогом и прологом к чему-то большему. И понятно, к чему. К вожделенному пришествию иноземного оккупанта-поработителя. Которому надо было поскорее отдаться. Почему-то это желание отдаться поработителю надо назвать стремлением к свободе. Тебе не кажется это, читатель, странным? И не просто странным — загадочным.

Люди, благоговеющие перед выплюнутой жевательной резинкой и принимающие ее как причастие, рассуждают о свободе. Называют себя подлинно свободными людьми, а всех остальных людьми несвободными.

Болотная и Сахарова еще до сих пор не поняты в их подлинном смысле. В политическом смысле они, конечно, «медвединги». Но разве все сводится к политическому смыслу?

Будучи начинены другими смыслами, эти самые «медвединги» готовы были сожрать и Медведева, и псевдолиберальных шутов, и Зюганова... С приветом от перестройки-2, восхваляемой господином Белковским и подобными ему вожделенцами. Ведь не зря болотно-сахарные именовали себя не абы как — карнавалом. Не зря их архитекторы вспоминали не только перестройку, но и Бахтина, Рабле и так далее.

Впрочем, об этом читатель прочитает в статьях Анны Кудиновой. Я же все о своем — о вожделении этом самом. Потому что и карнавалы, и их предшественники — жестокие и похотливые сатурналии, и то, что описывают Лимонов, Леонидов, и то, что вытворяли и вытворяют гедонистические ублюдки и те, кто тянутся к таким ублюдкам, влекутся к пакостям, которые они сулят, изнемогают, постанывают, — все это единая чудовищная мистерия вожделения.

Наглый лжец Бжезинский называет эту мистерию «пробуждением человечества». Что пробуждается? Скажи нам, лживый мертвец, пытающийся сохранить человеческое обличье. Вожделение пробуждается, вот что. И не само оно пробуждается. Его пробуждают.

Такое пробуждение вожделения называется Черная весна. Все мироустроительные новые затеи американцев, все их информационно-психологические и прочие пакости — это часть операции «Черная весна». То есть операции по пробуждению вожделений. Эту операцию прорабатывали на нашей территории, превратив моноидеологическую систему, подавляющую вожделение (или сдерживающую его), в моноидеологическую систему, разжигающую вожделение и имитирующую борьбу с врагом, обладающим вожделенным.

Но сдерживание вожделения — и даже подавление его — не может противостоять Черной весне. Сколько ни сдерживай это самое вожделение, оно все равно вырвется наружу. Чуть раньше или чуть позже. А значит, надо пробуждать другое! Не сдерживание вожделения — это ноу-хау Модерна и классического сталинского советизма — а Красная весна, раскрепощающая и пробуждающая в человеке высшие творческие способности! Только в ней спасение от Черной весны.

Черная весна на пороге.

Вожделения клокочут. Особо сильно они клокочут на наших площадях, где отпетые воры говорят о борьбе с коррупцией, враги народа лгут о сочувствии народу (и одновременно о норковых революциях). Революция вожделения — это не революция. Это инволюция. Ее нам кое-как — криво, косо, неловко, неполноценно — удалось сдержать в 2011–2012 гг. Но лишь сдержать. Потому что власть говорит на том же языке вожделения. Потому что конкуренция идет за то, как именно будут эти самые вожделения насыщены. Но поскольку насытить их невозможно, то побеждать будет не удовлетворенное вожделение, а вожделение ненасытимое и ненасыщаемое. То бишь Черная весна в ее завершенном и особо пакостном варианте.

Повторяю, вожделение — это своего рода благодать наизнанку. А тот, кто обладает вожделенным, — это бог. Опять же, бог наизнанку. Если в России есть вожделение, то американцы, обладающие вожделенным, — это боги. Понимаете? Не оккупанты, а боги.

Да, конечно же, боги наизнанку. И что? Эта изнанка станет ясна тогда, когда мы убьем вожделение. Но до тех пор, пока это не становится первоочередной задачей и метафизического, и политического освобождения — боги непобедимы. На них могут роптать. Но за что? За то, что вожделенного не хватает, его не изливают аки манну небесную и так далее.

Когда Белковский и другие экстатически вопят про русских, сделавших европейский выбор и потому желающих по-европейски жить в расчлененной стране, то это вопль вожделеющей твари. Для которой европейский выбор — это выбор в пользу вожделения. Того самого, читатель, в котором секс Лимонова или парасекс Леонидова. Все существо Белковского исполнено этого вожделения. Но оно ведь может быть не обязательно с лицом Белковского. Оно ведь может иметь самые разные лики. И Белковский это понимает?

Растлевая, развращая, разжигая это самое вожделение, хотят властвовать над расчлененной страной. Ей опять обещают вожделенное. И ее опять обманут. Но разве в этом главное? Если все сведется к негодованию по поводу обманутого вожделения, а не к преодолению вожделения как такового, мы не победим. Страна не воскреснет. Она будет по-разному корчиться в конвульсиях ярости («почему не даете вожделенного, гады?») и конвульсиях униженности («дайте, дайте нам вожделенное! а если не даете, то позвольте нам хоть что-нибудь пососать — резинку или что-то еще!»). И пока вся страна не блеванет от описанных мною картин и, изблевав вожделение, не вернется к себе самой, мы не победим, читатель. А значит, наша политическая победа не может быть победой только политической. Только став духовной и метафизической, она обретет заодно и политический лик.

Вы видели этот лик в конце съезда в Колонном зале? Вы видели его на Поклонной горе? Если хоть сполохи чего-то подобного вы видели, значит, мы уже побеждаем. Не потому, что в гостях у нас кто-то появляется. А потому, что появляются эти сполохи. Любой другой подход к невероятно трудному году, который мы прожили, — принципиально неверен. И чреват только нашей — сначала метафизической, а потом и политической — катастрофой. Потому что политическая сила, стремящаяся избыть соблазн, не имеет права прельщаться этими соблазнами ни на йоту. Для нее это было бы гораздо более непростительным, чем для любой другой силы, конкурирующей за избирателя и предлагающей ему себя в качестве нового, более эффективного удовлетворителя вожделений.

Запомни и передай другим!
Запомни и передай другим!


Мы обращаемся к народу не с призывом «поддержи нас, ибо мы иначе — более эффективно и справедливо — удовлетворим твое вожделение!» Мы призываем вожделение преодолеть, избыть.


Читатель, тебе понятно, в чем разница? Эта разница носит и метафизический, и политический характер. Наша метафизика, онтология, психология, антропология и политология освобождения основана на освобождении от вожделения.


Мы идем по этому тернистому пути — от Поклонной к Колонному залу. И от Колонного зала — к той окончательной цели, ради осуществления которой сражаемся...


До встречи в СССР!

Нашли ошибку? Выделите ее,
нажмите СЮДА или CTRL+ENTER
Cтатьи газеты «Суть времени» № 22