Сергей Ервандович, здравствуйте!
Знаете, о чем бы хотелось поговорить
или с чего начать нашу беседу, —
это та страшная трагедия,
которая произошла в подмосковном «Крокус Сити Холл».
Какое-то время уже прошло, и Следственный комитет России,
и Федеральная служба безопасности,
и Совбез высказывали те или иные версии.
Какие выводы могут быть сделаны
как Россией, так и Беларусью после того, что случилось?
Я, может быть, не настолько внимательно
слежу за российским телевидением, как надо.
Но, в общем-то, я
совсем не отчужден
от
сведений о том,
что именно оно
выдает
нашему обществу.
Я, честно, не помню на
приличных интервалах времени
выступлений по телевидению
нынешнего главы Федеральной службы безопасности.
Мне не кажется,
что он тяготеет особо
к публичным выступлениям,
а может быть, вообще-то, это случай почти уникальный.
И, как мне представляется,
в выступлении этом главное было одно:
что Федеральная служба безопасности располагает
некими данными о связи
тех лиц, которые
были задержаны в связи
с этим терактом,
с Украиной.
Это официальная информация.
Более того, это информация,
которую было решено
вложить в уста
главному действующему лицу в этой ситуации —
очень непубличному
директору ФСБ.
Мне кажется,
что это говорит о многом,
как и само выступление президента Путина
после того, как случилось это трагическое событие.
К подобного рода событиям
разные люди,
принадлежащие к элите
(в том числе элите спецслужб), относятся по-разному.
И все наши сейчас представители
элиты по-разному ориентированы идеологически,
да в общем-то и психологически.
Но я с давних пор знаю,
что президент России
к этим террористическим действиям
относится
с отвращением и ненавистью,
имеющей одновременно сосредоточенно
чуть не физиологический характер
и политический,
психологический — всяческий. Он никогда в этом случае
не
выходит из себя.
Он вообще человек крайне сдержанный,
но внутри всего этого есть особая
ненависть именно к террористическим
действиям против мирного населения:
«Не должно так быть.
Это какой-то супернепорядок
отвратительный».
Поэтому я убежден,
что занялся он этим вполне не шуточно
и активизировал всех людей,
которые должны этим заниматься.
И все эти занятия,
безусловно,
дадут еще совсем не тот результат,
который сейчас имеется.
Но он сам сказал,
что у этих террористов было
окно
на Украину,
на переход границы.
У меня возникает вопрос —
этим окном занимался какой-то Вилаят Хорасан*,
да? У него теперь окна есть на нашей границе
и на украинской тоже?
Этого же не может быть.
Если считать заявления главы государства серьезными,
а я лично
в высшей степени
склонен к тому,
чтобы так считать,
то есть я дальше делаю выводы.
Есть граница, на ней есть окно.
Ехали с тем, чтобы
этим окном воспользоваться.
Кто его делал?
Ну его не таджики-мигранты делали, правда?
И не какой-нибудь, этот, Вилаят [Хорасан]* или
ИГИЛ*,
запрещенного в России,
Хорасан*.
Это же делал кто-то еще.
Это понимает каждый разумный человек,
они получили деньги,
зашли с каким-то оружием и всех перестреляли,
ну не работает эта версия.
Она совсем не работает в данном случае.
Но
вопрос же не только в том,
чтобы по этому поводу рассуждать.
Я говорил и повторяю,
что очень важно
в условиях войны, —
а как ее не назови, СВО, не СВО — это война,
особое внимание придавать тому,
что говорят официальные инстанции.
Ну так официальные инстанции всё сказали.
Нет ни одной инстанции,
от МИД до ФСБ
и вплоть до президента,
которые не сказали
«это украинский след».
Теперь, как только это говорится,
возникает дальше вопрос,
а что это за такая новая экстравагантная политика?
Ну, честно говоря, ничего в ней нового нет.
Мы, люди,
которые в какой-то степени
занимаются этими проблемами,
вот этой террористической деятельностью и всё прочее,
мы давно знаем
этот роскошный термин
«акция под чужим флагом».
Работа под чужим флагом — это стандарт.
И в данном случае
мы имеем все основания считать,
что это работа под чужим флагом.
Почему эта работа началась и активизировалась сейчас?
Потому что, как
гласит информация, которую я располагаю,
к делу подключились,
помимо давно меня интересовавшего Ричарда
Мура и других,
подключился глава комитета
начальников штабов
американской армии,
который, наконец, сказал,
что главный тип деятельности,
который должен осуществляться
по отношению к России —
это диверсионная деятельность на ее территории.
Это была
информация с совещаний, которые он проводил.
Он официальное действующее лицо.
Эта информация тут же передается на Украину.
Денег на снаряды
и на всё не хватает,
так давайте активизируем эту деятельность.
В чем задача этой деятельности?
Опять-таки, совершенно понятно,
что считается,
что эта деятельность
должна разрушить
некий престиж власти,
ее репутацию.
Она не может обеспечить безопасность граждан
и за счет этого
[враги хотят] создать абсолютно новую
обстановку
внутри России.
Я крайне сомневаюсь,
что это произойдет.
Вот есть некая специфика,
я думаю, и белорусского народа тоже,
но русского, безусловно.
Я это хорошо знаю,
что когда такие беды происходят,
то происходит какое-то
некоторое внутреннее,
ну знаете,
пока гром не грянет,
мужик не перекрестится.
Вот когда гром грянул,
значит, мужик начинает креститься,
то есть еще больше мобилизовываться.
Мы видим даже последствия этого.
Больше людей идет по контракту,
очень многие говорят о том,
что они делают прямо
в связи с этими событиями и так далее.
Тогда возникает вопрос, все-таки,
а в чем
задача этих
террористических актов?
Почему их надо осуществлять под чужим флагом в сущности?
В чем идея?
А идея, конечно, заключается в том,
что этот чужой флаг
должен привести в действие
какой-нибудь межнациональный крупный конфликт.
Мигрантов много,
их проблема
не может не быть острой.
Она везде острая, во всем мире.
Достаточно перевести стрелку на этих мигрантов
для того, чтобы
ожидать некоторого эксцесса негодования здесь, в России,
который может вызвать ответную реакцию у мигрантов.
Тогда начинается цепная реакция,
когда «пинг-понг»
туда-сюда, — и можно что-то постараться раскрутить.
А не раскрутив это,
дестабилизировать Россию невозможно.
Поскольку эта идея
логична
(никто сейчас
никакие либеральные круги ни на что не поднимет).
И тут возникает безумно
острый вопрос:
наш стратегический враг
Соединенные Штаты Америки
и НАТО —
они уже созрели для того,
чтобы попытаться задействовать
для дестабилизации в России
контингент,
который нельзя задействовать без
использования радикальных исламистских организаций
(прошу не путать с великой религией исламом),
вот этих экстремистских групп?
Их же надо обязательно тогда задействовать
для того, чтобы тут что-то взорвать.
Мы видим постоянные разговоры о том,
что Европе придется воевать самой:
«Американцы отойдут в сторону,
а Европа должна будет сама воевать».
Можно ли это сделать без милитаризации Франции
и, прежде всего, конечно, Германии? Нельзя,
да? Уже новые бюджеты военные.
Значит, НАТО
(если не НАТО,
то что-то еще) готовится к крупным военным действиям.
Уверяю вас на тысячу процентов,
что если эти действия будут, Белоруссия
[либо] будет в них вовлечена,
либо будет первой,
против кого это начнется.
Тут нет никаких [других] вариантов.
Как только заиграет большой
европейский фактор,
отдельный от США и НАТО, —
всё!
Начнется в точности это.
Но когда оно начнется,
оно должно кем-то кончиться, и кто-то должен
это благословить.
Представим себе такой пока умозрительный вариант,
базирующийся на какой-то имеющейся информации:
приходит Трамп
(это не гарантировано,
но возможно, все об этом говорят),
он (опять не гарантировано,
но возможно) выводит США из НАТО, говорит: «Не хочу
впутываться в европейские дела».
Европа
милитаризируется,
активизируется с тем, чтобы помочь Украине.
Тогда
оказывается, что против России и Белоруссии (в этом случае
стопроцентно)
будет мобилизован большой контингент — внимание! —
с хорошим ядерным оружием,
не конкурентоспособным, по-видимому, российскому,
но большим — французским, английским.
И крупный растущий контингент,
скажем, миллион людей.
Значит, этот миллион
рано или поздно начнет активизировать ядерный фактор,
что приведет к обмену ядерными ударами между Европой и
Россией.
Чем плохо Соединенным Штатам?
Они уходят в сторону
и выжидают.
А два исконных врага: Россия и Европа —
друг с другом конфликтуют,
и происходит некое
глубокое изменение рельефа на этой территории.
Ну, уже хорошо!
А если потом Индия и Китай обменяются, так еще лучше!
Ставка делается на какие-то
мощные региональные
конфликты,
которые должны создать целую глобальную [сетку]
с тем, чтобы понизить потенциал окружающего мира
и повысить потенциал Соединенных Штатов,
которые к этому моменту,
входя в относительную изоляцию,
всё-таки перевооружатся,
как-то договорятся между элитными группами,
создадут новый военно-промышленный комплекс
и встанут на ноги.
Они встанут на ноги
и окажутся выигравшими в этой череде
средне-больших конфликтов.
Ну так почему бы не считать,
что этот вариант задействован?
Если он задействован,
то внутри этого варианта повышение диверсионной
или террористической [активности],
более чем естественно.
Оно должно
работать на некоторые глобальные дестабилизации.
Оно должно выводить из себя,
но тогда
нужно иметь в своих руках
не только некую исламистскую агентуру:
что такое этот ИГИЛ*,
мы все знаем, это американский
инструмент.
А «[Вилаят] Хорасан»* —
это просто искусственная конструкция,
которую можно
по любому поводу использовать как угодно.
Она возьмет на себя ответственность за всё,
что бы ты ни сделал.
Но нужно же еще иметь и обратный фактор.
Нужно иметь какое-то радикально правое,
ультраправое псевдорусское образование,
вписанное как-то в эту систему.
То, что мы видели в Белгороде
(этот «Русский добровольческий корпус»* так называемый),
это уже сильная инфильтрация
международных нацистских групп
с опорой на те русские неонацистские группы,
которые ушли на Украину.
Надо понимать,
что противник никогда не будет играть по одним правилам
на одной доске.
Этого не будет.
Если он не может
победить: не мытьем,
так катаньем —
тогда он должен задействовать некоторые силы
на эту дестабилизацию.
И те и другие силы должны находиться
в одних руках, эти две ниточки должны дергать одновременно —
и мы видим, как их дергают.
Мы также видим,
что поскольку есть ИГИЛ* как что-то
не вполне понятное и, конечно,
глубоко управляемое американцами, —
а оно сильно потрепанное после Сирии —
так где главная точка, где его
привечают,
где его обхаживают?
Так Украина!
Это не секрет.
Она его взяла
под свою опеку,
и она его упаковывает.
А теперь дальше смотрите:
Соединенные Штаты сами
совсем открыто это упаковывать не могут,
а через Украину — могут.
Идет прокладка: Соединенные Штаты
как бы воюют с ИГИЛ*
(всегда мы знали,
как они воевали),
а на самом деле они ей покровительствуют скрыто.
А Украина
может себе позволить делать это гораздо более открыто.
Уже есть эти люди,
которым можно вменить что угодно.
Как ведется операция
под чужим флагом?
Создается полная инфраструктура
(закладки и так далее), даются простейшие указания:
людей заверяют,
что они гарантированы,
что они могут сделать всё, что угодно, —
после чего
они оказываются сданы
с тем, чтобы их информация стала доминирующей.
Если еще задолго до действия говорится:
«Это будет ИГИЛ»*, —
потом осуществляется теракт,
террористов берут, а они говорят: «А мы вот это...»
А они ничего больше не знают!
Они не знают, кто наводил,
кто куда действовал.
Не хочу сравнивать это трагическое
крупное событие с таким
колоссальным событием, как убийство Кеннеди:
а кто там что знал?
Кто наводит винтовки,
кто их куда кладет,
кто нажимает на курок?
Что понимает этот человек,
с кем он связан?
Все эти связи многоступенчатые.
Это крупная спецоперация,
которая основана во-первых, на выборе объекта,
во-вторых, на осуществлении каких-то закладок и логистик,
в-третьих, на выводе на передний план людей,
которых надо.
Осуществление с помощью этих людей
и под руководством других людей,
которые то ли стреляют вместе,
то ли не стреляют, —
это отдельный вопрос.
Осуществление жертв,
увод этих людей
как бы для их спасения,
передача их точно
в те руки, в которые нужно,
запуск ими информации, —
вы хоть что с ними делайте: хоть ножами,
хоть электротоком,
хоть чем — он знает то, что знает, он это и выдаст.
А знает он то, что нужно его руководителям,
Дальше возникает «тяни-толкай» —
соединение фактора
ультраправого псевдорусского движения
с движением
радикально-исламистским или каким-то другим.
Эта раскачка начинается,
а дальше возникает вопрос:
что к ней можно добавить?
А добавить к ней, конечно, можно
только псевдорусский ультраправый мятеж.
Нельзя всё время отрабатывать операции типа Белгорода,
использовать при этом все силы,
которые
именуют себя неким «Русским добровольческим корпусом»* —
всех этих мерзавцев, —
и рано или поздно не активизировать
то, что находится по другую сторону границы,
то, что осталось.
Значит, эта-то агентура есть.
Дальше
нужно каким-то способом начать перестукиваться
с тем, чтобы устроить нечто
на манер милитаризованного эксцесса
опять же по принципу
«мы недовольны,
это недостаточно круто,
нам нужно что-то другое».
Тогда в целом ситуацию можно расшатать.
Но для того, чтобы ее так расшатывать,
ставку надо сделать на структуры,
которые к этому склонны,
которые умеют это делать.
И здесь мне хотелось бы сказать главное.
Придется сказать буквально два слова о себе.
Где-то начиная с nine-eleven, с 2001 года,
а в общем-то, конечно, и раньше в связи с Таджикистаном,
Приднестровьем и другими регионами, где я работал,
у меня сложилось, наконец, твердое представление
по поводу так называемого международного терроризма —
как исламистского,
так и другого.
Мое представление состоит в следующем:
такого международного терроризма просто не существует
вообще.
Он отсутствует
как самостоятельное крупное явление.
Я выступал на пленарных
заседаниях
международных конференций в Герцлии
в Израиле,
в Китае, в самых разных регионах.
Моя организация была одним из
оппонентов по безопасности
Олимпийских игр и так далее.
Что-то я в этом понимаю.
Это не так, что я сижу
и из пальца высасываю.
Так вот, это всё равно, что сказать,
что «мы боремся со
слизью при насморке,
соплями».
Международные сопли!
И мы должны международный соплизм
анализировать химически,
выбирать компоненты.
Но при этом надо сказать,
что это чьи-то сопли,
ну они же не просто так существуют.
Можно, конечно, бороться с загрязнением атмосферы —
но кто-то ее загрязняет!
каждые крупные международные террористические действия,
за этими террористическими действиями как инструментами
всегда стоят субъекты.
Это крупные страны,
их разведки, международные
нарко-оружейные
террористические сети
и какие-нибудь идеологические группы.
Кто осуществлял какие-нибудь все эти теракты в Италии?
В конце концов, уже открыты все архивы
американских и натовских спецслужб. И мы же всё знаем:
что за всеми взрывами поездов,
Plaza de la Fontana,
так называемыми
красными бригадами
просто стояла нацистская сеть «Гладио»,
которая управлялась из штаба НАТО.
Но если это делается так по отношению
к стратегии напряженности в Италии,
почему не может быть стратегии напряженности
в Белоруссии или в России?
А главное, в России.
И почему я не могу рассматривать этот эксцесс
как часть стратегии напряженности,
которая становится более важным компонентом войны
неклассической
в связи с проигрышем классической?
Советский Союз обладал самой сильной армией в мире.
Для того чтобы советские войска дошли до Пиреней,
до Бискайского залива,
нужно было, чтобы танки там двигались,
их иногда ремонтировать надо,
они не так подвижны.
Вот с какой скоростью они бы двигались,
с такой бы они двигались, —
и вся Европа и всё остальное лежало бы.
Никакого конкурента Советской армии не было,
включая американскую.
Не было! Ни один самолет не взлетел,
ни один танк не двинулся,
а страна оказалась уничтожена.
Чем она оказалась уничтожена?
Стратегией напряженности,
управляемыми конфликтами
и вообще всем,
что связано с играми: мягкими
(как бы мягкими) и наиболее жестокими.
Но если мы помним,
что так победили нас в холодной войне,
и мы понимаем,
что эту стратегию наш противник считает эффективной, —
почему мы думаем,
что он снова ее не будет применять?
Он уже сказал,
что по Украине никакой договоренности не будет.
Он видит, что мы тесним,
мы выигрываем «классику».
Я хочу, чтобы меня услышали. Мы,
Россия, выигрываем классику войны.
Небезусловно выигрываем,
русский Ваня ее выигрывает.
Он может растеряться
поначалу, он может не скоординироваться,
он может что угодно, —
потом он разбирается сам,
что происходит,
инициатива переходит на места.
Воевать умеют.
Чуть-чуть обозлятся,
так просто лучше не воюют.
Это все же понимают:
Путин не человек,
который дает задний ход.
Это Михаил Сергеевич Горбачев:
ввести войска в Вильнюс, вывести,
что-нибудь сделать в Тбилиси — назад, —
это его дела. Путин так не играет.
Он вцепился во что-то,
он будет это двигать.
Значит, есть глава государства,
поддерживающее его население,
армия, которая, может, и не без
огрехов больших работает, —
но работает. Русский контингент,
который это может делать, промышленность,
которая как-то всё это начала делать,
цены на нефть, — есть.
Вся классика оказывается медленно
и не безусловно
выигрываема русскими.
А проиграть им нельзя!
Значит, что надо применять? Неклассику!
Им нужно что? Стратегия напряженности.
Вот вам первая ласточка этой стратегии напряженности!
Следующие ласточки —
это опять же все эти вторжения в Белгород, или потом
удары,
удлинения времени, по причине которого могут
летать эти беспилотники,
дистанция всё больше
и больше, груз там всё больше
и больше, ракеты будут передаваться другие.
Значит, они рассчитывают: на эскалацию
тем не менее напряженности населения,
которое нервничает от этого всё больше;
на взрывы точечные, в разных местах,
этого недовольства, да;
и на то, что с помощью подобного рода вещей,
именуемых «эта самая стратегия напряженности»,
и каких-то игр в элите
они решают те задачи,
которые на поле боя они решить не могут.
До того момента,
пока все не поняли:
в Америке, в НАТО, —
что на поле боя ничего выиграть нельзя у русских,
они играли на поле боя.
Они гнали там тяжелое оружие, или что-то еще,
говорили: «Украинцы,
давайте, как под Харьковом, еще раз долбаните,
выйдите в Крым, — и так далее, —
тогда так сказать опустим русских, и наша победа будет решена».
Теперь они понимают,
что нету этого,
и почему-то кажется
каким-то наивным людям,
что, — а это не сразу доходит,
вы учтите, все системы инерционны —
они орали еще, что украинцы чуть не выигрывают,
когда уже было ясно, что контрнаступ проигран.
Теперь до них допёрло.
Это не сразу происходит,
это должно происходить там
сто think tank-ов, какие-нибудь
двадцать пять конференций,
какие-то совсем узкие переговоры вверху,
бюрократические совещания, —
у них там дел много
кроме этого. Они допёрли,
что у русских классически
выиграть нельзя.
Вывод, как говорят наши
относительные пацифисты:
«Раз они поняли, что выиграть нельзя, они будут мириться».
Во! [Как бы не так!]
Раз они поняли,
что выиграть классически нельзя,
они будут играть не-классически.
А не-классически —
это так, как и играли,
а это — стратегия напряженности.
Первая ласточка этой стратегии напряженности,
по существу, этот «Крокус-центр» [«Крокус Сити Холл»].
Значит, если такая логика оправдается,
к сожалению,
то это будет значить, что будут следующие «ласточки»,
что эту стратегию напряженности будут играть дальше.
И нам надо быть к этому готовыми.
Но надо понимать при этом,
что не существует
международного терроризма самого по себе.
Всё это организовано и управляемо
с невероятной степенью централизации.
Эти сетевые структуры,
они, конечно, ужас какие сетевые
и разнокачественные,
но у них есть единый центр,
который, так сказать, держит всю эту сеть вот так в кулаке.
И, соответственно, надо просчитывать:
а как этот центр будет распасовывать в Белоруссии,
и как он будет распасовывать в России,
и как он будет распасовывать вместе?
И дойдет ли это до совсем крупного европейского конфликта?
Как он будет распасовывать в Белоруссии?
Вы говорили про эту войну под чужим
флагом
и про этот так называемый «Русский добровольческий корпус»*.
Так называемый,
потому что я сильно сомневаюсь,
что он исключительно русский.
Так вот, наши спецслужбы
тоже неоднократно
доносили информацию о том,
что и в Польше готовятся
радикалы, который называется «Полк Калиновского».
Так вот, план у них какой?
Эти радикалы заходят сюда
в первых рядах,
но под их флагами заходят уже обученные бойцы НАТО,
в том числе, например, поляки,
литовцы и так далее.
Это, я так понимаю,
есть пример этой войны под чужим флагом.
И Вы еще сказали такую вещь,
что мы к этому должны быть готовы.
А что нам делать?
Есть несколько вещей,
которые здесь, с моей точки зрения,
имеют принципиально идейное значение.
Всё в конечном итоге решается на смысловом уровне,
который потом передается экономике,
армии,
спецслужбам и всему прочему.
Значит, на уровне
высшем смысловом
надо только спокойно,
как-нибудь умеренно
прислушиваясь к тому, что говорю я,
не более того,
профессионально,
хладнокровно, но тщательно
обсудить один вопрос —
эта европейская война будет или не будет?
То есть когда вы спрашиваете, к чему готовиться?
Так вот, к чему?
К чему?
Мы должны гасить 40 конфликтов в разных точках?
Или мы должны быть готовы к тому,
что это будет
все разворачиваться в определенную систему?
Да, конечно,
«великая белорусская демократия,
борющаяся против тирании Лукашенко»,
будет состоять из литовцев,
каких-то поляков,
украинцев и местных отщепенцев.
Местные отщепенцы
доминировать не будут,
они будут ехать в обозе и махать
своими флагами.
Это для понта,
это пропагандистская панама.
«Работать» будут другие.
Теперь вы сказали,
мы не уверены, что
«Русский добровольческий корпус»* — русский.
Так уже вся информация есть?
Misanthropic Division* — это русская структура?!
Эти все секторы неонацизма — они русские?!
Принцип-то уже заключается в том,
что с нами в первом эшелоне идет работать международное
неонацистское движение,
которому дали отмашку.
И в этом смысле важно только одно:
неонацизму дали отмашку.
А, возможно, они верят, что они его держат на поводке,
но они ему уже дали отмашку.
И все эти
лирические фразы — вот выжечь каленым железом
идеологическим,
информационным — надо одно.
Как вы говорите, «какой-то нацизм,
а тут евреи»?!
Мы же все-таки каким-то способом ваши документы считали.
Во-первых, Гиммлер никогда особенно не хотел,
чтобы
там все это дело крутилось в основном
вокруг немецкого народа.
И все крупные теоретики нацизма говорили,
а как мы будем Китаем,
Индией, всем миром управлять с помощью 100 миллионов немцев?
Уже планировалась некая международная структура.
И СС была чисто международной структурой.
Во-вторых, после того, как в 1945 году победили немецкий нацизм,
произошла глубокая перегруппировка и символов, и идей.
Это очень важно.
На съезде в Сан-Ремо,
по-моему, в 1946 году,
потом во все 1940-е годы
шла крупная перегруппировка по этому направлению.
Дальше я читаю внимательно,
что уже в Белгороде, в числе
международных нацистских структур
есть некие штрассерианцы.
А кто-нибудь сейчас в Белоруссии или в России
понимает, что значит
«штрассерианцы»?
Это были ближайшие теоретики Рэма,
которых в «Ночь длинных ножей» уничтожили.
И одного братишку кокнули,
а другой бежал.
Этот бежавший оказался жертвой гитлеровского режима.
Лидер СА
оказался жертвой гитлеровского режима.
И сидел, если мне не изменяет память, в основном в Канаде.
И его готовили.
И когда в 1945 году грохнули этих,
он как жертва гитлеровского режима приехал —
строить новый неонацизм.
Он был круче других.
У них еще
вид довольно зверский такой,
не слишком
рафинированного интеллигента.
Гиммлер по отношению к ним — такой «прусский учитель».
Они все появились,
и теперь говорят о Белгороде,
в Угре находятся штрассерианцы.
Милейшая ситуация, правда?
Значит, они взяли этот перегруппированный неонацизм,
в котором никакого вопроса о том,
какую именно там роль занимает,
так сказать, еврейский фактор, —
быть не может.
Это потом опять вернется,
а сейчас мир, дружба-жвачка.
Вот он, этот неонацизм,
заточенный на русских.
Он держался на коротком поводке
в эпоху СССР.
Ладно, чёрт с ним,
пусть он наряду с другими.
Теперь других нет,
он остался.
Можно удлинить поводок или нет?
Можно спустить
этого пса Ада с поводка?
Или он тебе прыгнет в горло потом?
Вот что они сейчас решают.
Но ясно, что они этот фактор усиливают.
Ясно, что они боятся ядерной Германии
как огня,
и ядерной Японии.
Но ясно, что они это прорабатывают,
потому что у них новый мир,
в котором им нужны люди войны.
А кто такие эти люди войны?
Это ультраправые.
Эти либералы воевать не будут.
Значит, тогда передним
эшелоном будут идти ваши, прошу прощения,
фашисты,
крайние, связанные с польским нацизмом,
литовским, общеприбалтийским.
Их пошлют вперед,
разминать ситуацию.
За ними будут идти уже более
формально,
построенные контингенты.
Это будет началом,
прологом к новому Вьетнаму
на территории Белоруссии. Будут некие микрозаходы,
потом микрозаходы разовьются.
И у всех, кто так говорит?
Они когда говорят Макрон,
что если наши контингенты накроют,
то НАТО не должно отвечать,
это тоже, это мне послышалось?
Это я сидел, так сказать, выдумывал в горячечном бреду?
Ведь это вовсю идёт.
Тогда первое, о чем надо говорить и с обществом,
и с элитой,
и со всем остальным — ребята,
не будет желанной для вас ситуации,
которая для нас тоже желанна,
которая будет заключаться в том,
что проиграв классическую войну,
они вместо войны начнут мир.
Мирные соглашения будут.
Этого не будет.
А они, проиграв классику, начнут не классику,
стратегию напряженности
с будущей ориентацией
на вовлечение крупных европейских контингентов,
Тогда, братцы,
это же по нашу душу.
На это же как-то надо давать отпор.
Это уже никакого отношения
не имеет к философии, в которой мы жили.
В сущности, ну скажите мне, ради бога,
я этого до сих пор не понимаю,
может быть вы понимаете? —
почему Белоруссия
не могла быть нормальным европейским государством?
Ну почему,
ну в силу каких причин?
Ну я не понимаю,
там порядка
больше, чем в этих самых каких-нибудь соседних странах,
уж не в каких-то
балканских тем более.
Там абсолютно всё правильно выстроено,
спокойный, абсолютно европейский народ.
Ну вы впустите это туда [в Европу].
Лукашенко и Лукашенко,
потом переизберете Лукашенко.
Вы пустите это в Европу,
во всё, там стабильность, мир,
никаких конфликтов нет,
хорошо развита экономика,
соединение рынка с плановым началом,
впустите это всё и пусть это будет жемчужиной
внутри восточно-европейской части ЕС и НАТО.
Что было сказано? Уничтожить.
Ну объясните, почему?
Ну единственное объяснение,
которое я могу дать —
это те, кто не может простить
поведение белорусского народа
в Великой Отечественной войне.
Они не хотят включать эти [страны в Европу].
А Россию
при Путине?
Да он же сам все время говорит:
«я говорил, да давайте [возьмем нас] в НАТО,
да давайте в это,
да давайте всё вместе».
Почему Россию нельзя включить?
Ну хорошо, она слишком большая,
но Белоруссия-то нет.
Есть какие-то онтологические,
метафизические враги,
и это не славяне.
Болгары тоже славяне,
но они в НАТО.
Это что-то очень специальное,
и это нельзя только умом понимать,
это нужно на запах различать.
Но если это так,
и это приговорено,
и вся химера того,
что это примут и как-то упакуют, —
а была и русская химера,
и белорусская, и другая —
отменены forever, навсегда.
Значит должна начаться другая жизнь.
И нужно иметь такой коллективный оборонный
военный комплекс,
на который точно не сунутся.
Избыточность с этой точки зрения —
чтобы вообще не прыгнули.
Давайте
выдержим в этом угрожающе оборонительном состоянии
хотя бы 50 лет,
и тогда карты будут открыты,
если выдержавший будет в стратегическом выигрыше.
Но для того, чтобы такой выигрыш был возможен,
мало иметь совсем другую армию,
спецслужбы, элиты,
общество, идеологию.
Нужно иметь какой-то стратегический месседж внутренний,
на котором ты работаешь.
А это всё находится по ту сторону
всего, что готовили
30 с лишним лет,
а по большому счету 50 — всего,
что я называю планом Андропова-Куусинена.
Это всё целая эпоха,
она должна уйти. Но она же сама не уйдет.
Это же должно проговариваться.
Идет цепляние за эпоху.
Что говорится в пределах цепляния?
Сейчас мы героически выиграем классическую войну,
эти офигеют,
они слабаки, они скажут «трам-тарарам,
давайте делить мир»
и с нами договорятся.
Мы снова поедем в Париж и так далее,
семьи воссоединятся,
«начнется музыка не та,
у нас запляшут лес и горы».
Но не будет этого!
Не потому, что кто-то этого не хочет здесь,
а потому, что этого не хотят там,
и уже прямо об этом говорят.
Идет эскалация, необратимая.
На необратимую эскалацию надо ответить сдержанной,
умной, ответной эскалацией,
которая обнулит
предыдущую эру
вот эту, как ее не назови,
вхожденчество,
и начнет принципиально новую. Медленно,
спокойно, с опорой на то, что имеется, бережно,
без каких-либо эксцессов,
но очень наступательно,
потому что осталось
как мне кажется,
максимум 5-6 лет.
Дальше эта эскалация приобретет очень
существенное значение,
она станет все более и более острой.
Никто, повторяю,
кроме совсем сумасшедших диспенсационалистов,
кого-нибудь еще в Америке,
не ждет ядерного большого армагеддона
с обмениваниями
всеми этими мегатонными стратегическими изделиями.
Другое на повестке дня —
региональная сеть понижения
окружающего мира,
по отношению к которому Америка возвысится
и окажется в стороне
от этого дела.
Мне кажется,
что ради этого они могут даже Трампа допустить,
потому что все эти идеи,
что Трамп так
прямо сдаст Украину России —
не про то это, не про то, это про другое.
И он никогда не тронет саму идею
доминирования Америки,
и ему никто не даст эту идею тронуть.
Поэтому эти все упования на Трампа,
перемирие, на все прочее —
ну не про то это все, не про то.
Нужно понять, что ты либо
очень опасный,
сильный элемент, который не тронут,
либо элемент на зачистку,
на полное уничтожение.
И третьего не дано.
Вот у вас прозвучало такое
интересное выражение, как угрожающая
оборона, если я не ошибаюсь.
И что нам нужно
такой стратегии и придерживаться.
А вам не кажется,
что мы какие-то шаги в этом направлении,
может быть, осторожные
уже начали?
Делаем. И не хочу я даже, поймите,
с первого момента, когда началась война,
я действительно искренне считаю,
что эта переродившаяся Америка
вот того образца,
который мы имеем, внутренне нацифицированная,
дегуманизированная,
обезумевшая —
она является мировым злом,
которого все смертельно боялись.
И я был горд за то,
что моя страна, доведенная, как я считаю, до ручки
этим вхожденчеством,
и исковерканная,
и внутренне патологизированная,
тем не менее она, а никакой не Китай,
и никто, сказала: «а идите вы нафиг,
вот мы вам не подчинимся».
И она начала этот праздник непослушания.
Я гордился этим.
Более того, я понимал,
что если бы это не началось,
то где-нибудь к 2035 году эта страна просто рассыпалась бы в песок.
Поэтому я с момента, когда это началось,
я вообще снял проблему
полемики.
О чем, с чем полемизировать?
Я признаю достижения
существующей России.
Цены на нефть не упали,
по крайней мере, пока что.
Финансовая система сохранена.
Плохие и хорошие прилавки сохранены.
Каким-то образом снаряды доставляются,
и армия как-то воюет.
Может быть через пень колоду,
но гораздо лучше, чем можно было бы вообразить.
Все это замечательно,
пока напряженность такая,
как есть. Для того чтобы двигаться дальше,
нужно определить
самый высокий из медленных темпов.
Потому что если сейчас рвануть оголтело,
все может рассыпаться.
Это нужно делать медленно,
осторожно, подставляя какие-то дополнительные
конструкции стабильности.
Но я не могу понять,
почему нельзя развивать планово-рыночную Россию
с оборонным бюджетом в 15
и даже 20 процентов. Но это же было в мире.
Ну это же вполне можно делать локомотивом развития.
Русские привыкли, и они уже поняли,
что их хотят зачистить.
Поняли, и не поддержали бы так Путина, если бы не поняли.
Значит, можно же двигаться и дальше.
Можно платить не столько армии,
можно аккуратно что-то крупное национализировать,
а каким-нибудь всем этим ресторанам,
товарам ширпотреба
дать некую свободу и
облегчение от налогового бремени.
Можно же работать многомерно.
Здесь на большой скорости, здесь на маленькой,
здесь сохраняя
всё, здесь меняя.
Но это нужно делать системно и быстро,
полностью отказавшись от доминирующей в сознании
идеи, которая проста:
«классику выиграем,
будет мир,
получим призы и заживем по-прежнему». Не будет этого!
Это по ту сторону всего, что разворачивается.
Это можно сделать только в одном случае.
Я говорю, если невроз благополучия
преобладает над инстинктом самосохранения.
В России борются две силы
в элите — невроз благополучия и инстинкт
самосохранения.
Думаю в Белоруссии тоже, хотя думаю,
что в меньшей степени.
Значит
невроз благополучия должен быть побежден.
Осью невроза является то: «сейчас классику выиграем,
помиримся, и запляшут лес и горы, так обнимемся,
что дальше некуда».
Кстати, кто-то, считающий,
Китайская Народная Республика или Иран смотрят
на эти рассуждения
благожелательно?
Памятуя, что такое Россия 1990-х годов или 2000-х годов.
Это же тоже
небезболезненные дела.
Мало ли, что русские говорят,
а что они сделают?
Любая фраза из этого разряда,
она под увеличительным стеклом
рассматривается,
она через усилитель работает.
Это же тоже надо понимать.
Значит, вот это сейчас главный внутренний враг —
не либерал, не кто-то еще.
Дальше надо понять:
если это будет происходить,
то как это будет связано
с дальнейшей нацификацией Европы.
Милитаризация и нацификация
как будут сочетаться?
Докуда те позволят себе пойти.
Главная проблема в том,
что они боятся,
что это укрепится, —
и что-нибудь еще сделают —
а не в ядерной войне ослабнет до предела.
Поэтому докуда они пойдут с милитаризацией?
Что означают эти митинги против
этой «Альтернативы для Германии» и так далее?
Какие именно ультраправые силы они хотят впустить
в процесс, и они у них совсем на агентурном крючке,
а какие для них опасны,
потому что они могут повернуть не в ту сторону?
Как они будут осуществлять это всё:
где тут этапы, фазы,
основные технологии,
соответственно, контрэтапы,
контрафазы, контртехнологии.
Они играют, и мы играем.
Но смысл этой игры простой:
мы не рассчитываем
на выигрыш в классику, в среднем масштабе и так далее.
Мы рассчитываем на стратегическое
угрожающее выстаивание
и стратегический приз по ту сторону этого выстаивания.
Америка хочет выстоять,
мы тоже хотим.
Мы этот всеобщий бардак не инициируем,
нам он не нужен,
мы сухопутная страна,
у нас слишком длинные границы.
Возможно ли, чтобы выстояли двое —
и Россия и Америка? Возможно,
если Америка начнет слабеть в этом выстаивании.
Она все равно начнет слабеть,
она во что-нибудь ввяжется по дороге
или ее ввяжут.
Вот нам надо вот взять и выстоять,
но только когда поймут,
что это опять какие-то офигительные русские —
феникс из пепла.
Операция должна быть
«Феникс из пепла».
Вот. Бабах! Феникс!
И весь такой рычащий,
мышцами играющий
и вместе с тем сдержанный.
Вот этого Феникса могут испугаться,
отвалить и начать играть на других площадках.
Так играйте на здоровье!
С одной
женщиной в начале 1990-х, парламентарием крупным
из Германии, я что-то обсуждал,
все говорили: «Ну знаете,
я не понимаю,
чего вы хотите,
если вы хотите,
чтобы Атлантический океан стал внутренним
немецким морем,
то нам-то что?»
Она говорила так: «Nein, nein,
нет, нет,
зачем вы это говорите?
Нам нельзя это слышать,
все равно мы все время об этом думаем».
Потом эта женщина выпала из окна, видимо,
с такими мыслями
в некоем сочетании.
Значит, смысл здесь заключается в том,
мало ли игр, но играйте.
Вот «для прогулок — подальше
закоулок». Закоулков — дофига,
играйте сколько угодно.
Мы выстаиваем,
мы стоим, ждем,
как только на нас прыгают, —
а то, что произошло
СВО, это был ответ на прыжок,
и это тоже надо понимать, ответ на прыжок.
Пусть они не базарят,
что это не так.
Вот так только мы выстоим, по-крупному,
вот тут мы окажемся
не игроками и не фигурами в игре,
а хозяевами игры,
master of the game,
создателями правил —
по ту сторону, не сейчас.
И там, возможно, совершенно другая жизнь.
Знаете, в чем здесь проблема?
Это то, с чего Вы,
можно сказать, начинали нашу беседу,
что вот в этом выстаивании России и Америки,
о котором Вы говорите,
Америка ведь готова пойти гораздо дальше,
в том числе запустив такой процесс,
который сотрет в ядерный пепел и Европу, и Россию.
Европа от нас близко,
да, и мы же не хотим, чтобы нас стирали,
но они должны знать: ради
того, чтобы наш народ жил,
ради существования государства
и отстаивания
ну скажем мягко, цивилизационного,
а в общем-то метаисторического выбора
мы пойдем как угодно далеко!
Но не на самоуничтожение.
Меня потрясает один
западный идиотский понт.
(Вот я их знаю,
я их хорошо знаю.
Браун, не Браун,
да, это все, это еще все).
Обама это был настоящий афроамериканец,
натуральный, когда плясал было видно,
что он пляшет так,
как пляшут там где-нибудь в центральной Африке, там или где-нибудь еще,
а какая-нибудь Кондолиза Райс —
это такая Perfect American,
или Колин Пауэлл,
у него вот этот Браун, вот эти Perfect American,
Black Perfect Americans они особо идиотичны.
Это какая-то смесь
все-таки архетипа
Зимбабве с западной цивилизацией.
Это гремучая смесь,
она остается где-то там в подкорке. Поэтому,
«а фигли там, русские не реагируют на красные линии.
Здесь мы нарушили все хорошо,
здесь мы нарушим все хорошо,
и будет только риторика».
Ну совсем надо не знать русских.
Это классический
русский стиль:
да, не реагируют,
да, не реагируют, потому что копят.
Да, не прыгают,
да, не огрызаются,
потому что русские.
А вот когда они накопят,
то произойдет то,
что этот Perfect Black American не может понять.
Единственное,
что в итоге победило русских, —
это идиотская идея,
что их примет Запад.
Этой идеи нет,
остались ее реликты,
которые надо медленно уничтожать.
Как только этого не происходит,
вся русскость возвращается назад.
И оно копит,
оно копит, потом оно будет действовать.
И оно будет действовать совсем не так,
как ждут эти психопаты.
Оно не хочет себя задеть,
оно хочет жить,
а что оно хочет по отношению к другим зависит от того,
что другие хотят по отношению к ней, к России.
Они хотят ее смерти?
Почему бы ей не хотеть их смерти?
Они, конечно, не хотят.
Когда-то с наслаждением слушал, как ансамбль Александрова
пел песню «Хотят ли русские войны».
Ну они тосковали безумно, потому
что она все время говорит, что не хотят,
и наконец
в crescendo
они пели: «Да,
мы умеем воевать,
но не хотим, чтобы опять».
Когда
Александров
пел «Хотят ли русские войны»,
было ясно, что они ее, конечно, не хотят
с одной стороны, а с другой достали!
Так тогда были надежды,
а теперь нет, а по ту сторону надежды,
и когда достали,
возможны самые
нетривиальные сценарии.
Большое спасибо Вам, Сергей Ервандович,
на мой взгляд, за очень глубокий анализ.
Будем надеяться, на то, что я не прав,
и на то, что если я прав,
то все действия будут осуществлены
своевременно и в достаточном масштабе,
в том числе и в Белоруссии.