Здравствуйте, друзья!
Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда».
С нами Сергей Ервандович Кургинян — политолог,
публицист, театральный режиссер и лидер движения
«Суть времени». Сергей Ервандович,
приветствуем Вас!
Здравствуйте, Анечка!
Сергей Ервандович,
одна из нашумевших новостей этих дней —
утечка переговоров немецких военных относительно
подготовки удара по Крымскому мосту.
Одна сторона вопроса.
Дальше — не унимается Макрон,
который заявил,
что НАТО готовится отправить свои вооруженные силы,
войска, отряды,
группы на территорию Украины.
Ряд европейских политиков
тут же стал отрекаться от такого рода заявлений,
но Макрон не уклонен:
он сделал еще одно заявление,
сказал, что, мол,
«каждое его слово выверенно».
А вот что это за цепь событий
и как их интерпретировать, с Вашей точки зрения?
Давайте сегодня об этом поговорим.
Давайте.
Есть несколько аспектов этой проблемы,
которые —
я не скажу, не обсуждаются,
но — они находятся в фокусе рассмотрения.
А мне кажется,
что они заслуживают если не нахождения в фокусе,
то, по крайней мере, приближения к этому фокусу.
У меня
есть один хороший знакомый,
старший родственник которого
находился в советских спецслужбах, в том числе
еще из сталинского периода.
Он уже на «другом берегу»,
как говорил Александр Трифонович Твардовский.
Но тот, кто про него рассказывал,
не из числа людей,
которые будут выдумывать.
Он говорит, что
когда
после какой-то хирургической операции,
уже возрастной,
его
родственника перенесли в палату под наркозом,
то он очнулся
и понял, что он находился в неконтролируемом состоянии —
наркоз.
Он оглядел палату, —
вставать ему было запрещено —
встал и — внимание,
я отвечаю за точность
рассказа —
выдрал —
человек был сильный — все розетки,
через которые могло идти прослушивание.
Конечно, это поведение
не является образцом рациональности, правда?
Но оно
характеризует нечто более важное, чем рациональность, —
вектор, понимаете?
Вектор, систему
ориентаций. То есть если ты
относишься к определенным ведомствам, прошу прощения, что-нибудь всё равно подписываешь
типа «неразглашения»
и прочего,
и если это какая-то серьезная эпоха,
то ты десять раз подумаешь о том,
как начать что-то обсуждать
перед тем, как это начать делать.
Это первое.
Данное правило тут нарушено, понятно.
Теперь второе.
Что именно обсуждалось?
Надо сказать, что во всех
доктринах крупных и
военных документах
серьезных, многотомных
существует
рассмотрение всех возможностей
действия против противника,
недоброжелателя, проблемной страны.
Поэтому если мы вскроем какие-нибудь
совсекретные файлы,
то мы найдем там планы
ядерной атаки
на Москву или чего-нибудь еще в таком духе —
что-нибудь пострашнее того что обсуждали эти
странные господа.
Но
это носит характер
«вполне возможно»,
«в неблагоприятном случае» и так далее.
Это не носит характер «когда,
чем и как навернуть».
Это разный жанр.
И это находится в документах с соответствующими грифами,
которые можно раздобыть вообще как любой документ,
всё зависит от мастерства разведки.
Но это общие доктрины
на случай «если»:
а может быть, так, —
а может быть, так.
То, что обсуждалось,
никакого отношения к этому «если» не имеет.
Обсуждалось нечто вполне конкретное,
осуществляемое в ходе данного
конфликта — реального,
а не в случае гипотетической ядерной войны.
Третье.
Стиль, в котором это обсуждалось, —
технологический,
типа: «А куда ты привезешь ракету?
А на чем ты ее доставишь?
А где мы произведем?
А сколько их надо?».
Он чисто технологический.
Четвертое. Это где обсуждается одним из участников?
Ну не скажу, в Белоруссии,
но ведь не у себя дома,
а во время некой командировки
на территории государства,
которое
всячески поддерживая
выгодный для него формат отношения
к конфликту России и Украины,
тем не менее, уж никак
не находится на стороне «ястребов»,
поддерживающих Украину, правильно?
Следующее. Это всё где обсуждается —
в гостиничном номере, как я понимаю.
Значит,
вы вообразите это: Я,
офицер
немецкой разведки,
высокий [чин], при полномочиях,
действующий,
подписавший соответствующие бумаги
в обязательном порядке,
приехал в командировку.
Я не в посольстве своем
и не где-нибудь,
а в отеле,
подключившись к чему-то,
начинаю обсуждать
чисто технологические проблемы того,
под каким азимутом,
когда, в какой день надо что-то делать.
А это обсуждается
в бункере защищенном:
натянутые, вредные для здоровья,
сетки, создающие соответствующее поле,
внутри сидят люди, и,
понизив голос, начинают обсуждать нечто,
имеющее отношение к подобной технологии.
С какого хрена, прошу прощения,
это обсуждается на расстоянии
по телефону? Что, приспичило?
Через пять минут
надо нанести удар,
и уже плевать на всё,
какая связь: открытая, закрытая?
Что это за кино?
Что за странный
кинофильм, который если бы вы увидели
на экране, то вы бы сказали, что уж слишком
далеко от реальности.
Что происходит
вообще с культурой секретности?
Существует ли она?
Если она существует,
то что находится в мозгу у этих людей? Кто эти люди?
Они высшие офицеры —
их не учили тому, как разговаривать на секретные темы?
Они не получали инструкций?
Они все,
находясь в разных городах, напились до риз или нанюхались?
Что знаменует собою неслыханная экстравагантность
данного эпизода?
Это же не первый раз
в истории сопровождения конфликта между Украиной и
Россией (а на самом деле между Западом и Россией).
Нечто откуда-то утекает —
и в Соединенных Штатах оно утекало, и где угодно.
Какова реакция
на это экстравагантное событие?
Когда с американцами что-то произошло
и у них нечто утекло,
в большом количестве, и очень опасное,
и секретное, —
никто почти не обратил внимания.
Максимум реакции — было:
«Ну, бывает,
дело житейское».
Тут: «Если хочешь что-то сообщить русским, сообщи немцам.
Если что-то еще куда-то —
кошмар, ужас».
Значит, что у нас за
странная
дочка западного сообщества под названием «Дойчланд»?
Как с ней себя ведут,
как ее хлещут по щекам —
собственно, за что?
И что случилось?
Сергей Ервандович,
тогда исходя из
всей вот этой диспозиции,
которую Вы сейчас очень подробно разъяснили,
что же, получается, это было? Это
неслучайный постановочный сюжет
или что-то иное? Как понимать?
Я несколько раз говорил,
я знаю, что такое
там Киссинджер или Бжезинский,
я могу назвать ещё десять-двенадцать
фигур крупных
действующих. Кондолиза Райс —
я знаю, что это такое,
я понимаю. А кто такой Блинкен,
я не понимаю —
это какие-то уже новые сорта
рыб, плавающие в новых водах.
Может, они вообще каждое утро нюхают кокаин,
а может быть, они в силу их специфической гендерности
склонны к избыточной болтливости.
Я не понимаю, что происходит.
Я вижу, что какая-то «в державе американской гниль»
и не только в американской,
во всем Западе. Называл я давно постмодернизм —
такое сочетание
какой-то распущенности и кровавости.
Но
если считать, что это естественно,
значит в западном сообществе
людей при исполнении обязанностей, с обязанностями
дополнительными —
соблюдение секретности, соответственно,
шараханье из стороны в сторону,
включение каких-нибудь кранов в
туалетах, где они что-нибудь обсуждают,
не обсуждение ничего в публичных местах,
даже на территории своей родины,
тем более на территории чужого
и не до конца,
так сказать, тебя подконтрольного государства.
Если при всем этом можно
так себя вести,
то это мелкое событие
под названием «можно так себя вести»
не может не быть микрокосмом
отражающим некий макрокосм.
Значит, это все — какая-то распущенность,
разболтанность, вседозволенность.
Это первое. И второе.
Постоянная болтовня в присутственных местах
на сугубо технологические темы.
Не на темы вообще,
как там русские и
украинцы себя ведут и на чьей мы стороне,
а на сугубо технологические темы.
Вот сижу и болтаю
в непонятном виде, да по телефону.
Что так приспичило, Ань?
Примерьте это на себя,
на кого угодно.
Ну у Вас есть какой-то непростой вопрос,
Вы там находитесь в командировке,
да, и Вам нужно его решать.
Что? Срочно решать
на завтра там, не знаю,
квартира, которую Вы хотите купить, уйдет к конкуренту,
и Вам нужно прямо сейчас
что-то решить? Нет.
Что за пожар?
Ну, Вы вернетесь через два дня, встретитесь,
если технологический вопрос —
обсудите. Что это за постановка?
Что приспичило?
А дальше начинается то,
что характеризует любую интерпретацию,
да. Она многозначная.
Я вот по первой профессии
кандидат физико-математических наук и
человек,
который близко соотносился с группами
академика Андрея Николаевича Тихонова,
который занимался обратными задачами.
У меня диссертация
по обратным интерпретационным задачам.
Они всегда — всегда — неоднозначны.
Кто сказал, что этот чудик не находился в
специальном состоянии,
что он чем-нибудь себе не уколол,
или не отнюхался,
или напился до риз,
но чтобы одновременно напились и
нанюхались несколько человек, —
тоже странно. Эти люди будут говорить: «там, Курт, Мурт,
подожди, прилетишь,
обсудим, да».
Что приспичило?
Почему надо в этом жанре все это обсуждать?
Потому что, с точки зрения
минимально серьезного отношения
к происходящему, — это провокация.
Это провокация участников.
Либо эти участники не в себе.
Либо они ведут сознательную игру.
Вполне себе предполагая,
что будет утечка,
или даже участвуя —
парадоксальная,
очень эксцентричная позиция — в создании этой утечки.
Иначе, я себе эту ситуацию
при минимально серьезном отношении
к тому, что представляет собой мир спецслужб,
представить не могу.
Значит, тогда кто-то с кем-то договорился,
что нужно создать такой-то эксцесс,
они замаскировали этот эксцесс в небрежность,
зная, что за эту небрежность
они почему-то не будут отвечать до конца,
и это устроили.
Сами, да,
на соответствующей территории.
Даже если предположить, что их записали —
почему бы нам их не писать,
собственно, в чем проблема,
или китайским товарищам,
или американским
господам, или кому-то еще, —
даже если писали,
то записали-то это фуфло,
вот это. Очень опасное!
О многом говорящее, но — фуфло.
Фуфло же не перестает быть фуфлом.
У Галича в одной из песен было такое выражение:
А мне говорят:
— Ты что, — говорят, —
Орешь, как пастух на выпасе?!
А ну, — говорят, — давай, —
говорят, Сиди, — говорят, — и не рыпайся!
Они орут не как пастухи на выпасе,
а как пьяный сброд,
нарушающий все возможные правила.
Значит, либо это совсем пьяный сброд —
и тогда есть одна опасность,
либо это
сознательная постановка — и тогда это другая опасность.
Если это пьяный сброд,
то этот пьяный сброд может всё!
У Вознесенского,
которого я не слишком люблю,
есть такие строки:
Никогда ханжой я не был, —
слышишь — не был!
Но сейчас поверю я в любую небыль.
Сброд может всё!
Сброд вдвойне опасен
тем, что он находится в состоянии вседозволенности.
Либо это постановка.
Тогда эта постановка призвана ударить по Шольцу
конкретно за что-то:
за то или за другое, —
и является частью
композиции Бундесвера,
которому не нравится,
что именно делает Шольц.
Далее речь идет о том,
что это поднятый визг.
Этот визг означает, как относятся к Германии.
Германия — страна, находящаяся под подозрением,
фактически полуколониальная,
в смысле колония Соединенных Штатов,
с соответствующими войсками Соединенных Штатов,
с соответствующей постоянной цензурой:
«Вы во всём виноваты
и будете каяться вечно», —
с соответствующим раздавленным населением.
И в качестве таковой страны,
она всё время
говорит:
«Я же не могу быть на переднем краю,
вы же мне сами не разрешите оказаться
на переднем краю.
Или что, уже можно?»
Однажды [в 1992 году] на довольно высоком
международном симпозиоме.
куда меня привезли.
как советника
Хасбулатова, я должен был говорить с одной из женщин,
которая тогда занимала высокое место
в [немецком] парламенте.
Я ей говорю: «О чем, собственно, тут идет разговор?
О том, что Атлантический океан
должен стать внутренним немецким морем?
Вы об этом?» Она, как в плохом и с
элементами эротики
фильме 1940-х годов,
она вот так закрылась и сказала: «Найн,
найн, найн,
найн, зачем Вы мне это говорите?
Ну зачем? Зачем? Мы всё время об этом думаем».
Сергей Ервандович,
на Германии мы с Вами остановились,
с одной стороны.
А с другой стороны, еще сразу же хочется мостик
пробросить в сторону Франции...
Конечно, конечно, Анечка, я только вот здесь вот
договорю, что немцы всё время смотрят и говорят:
«А что, уже можно?
Зиговать в Италии можно —
нам тоже можно?»
Карлсон что сказал-то
в беседе с Фридманом — еще есть один такой прикольный герой
интернет-сферы —
что: «Что такое нацизм?
Это чисто немецкое явление». Ничего себе!
«Чисто немецкое явление»!
Да?!
Это что еще за приколы?
Так вот, конечно, чисто «немецкое».
Да что там Муссолини,
да что там Франко, —
это всё хорошие ребята
в сущности.
Как Пиночет — наши сукины дети и всё.
Значит, «немецкое явление —
нацизм», ну так значит: «Уже можно
или еще нельзя?
потому что мы всегда об этом думаем», —
сказала мне эта представительница немецкого парламента,
которая потом
странным образом выпрыгнула в окно.
Значит, тогда вопрос заключается в том,
что можно и что нельзя.
«Вы хотите, чтобы мы активнее участвовали?
Так уже можно?
А вы нас прессовали
десятилетиями,
нам не так просто опомниться.
А если нам не так просто опомнится,
а мы хотим чего-то,
то вы нам что за это дадите?» —
это некий торг:
«А не дадите — так
всё будет течь.
Так тогда вы на нас не рассчитывайте».
Что было главной ставкой
постсоветской России,
главной ставкой в международной игре,
и что остается, в сущности, такой же ставкой
для тех,
кто не отказался полностью от концепции вхождения
России в западный мир? А таких полным полно
среди действующей российской власти.
Что было главной ставкой?
Взаимодействие между Россией и Германией.
Говорилось «Европа»,
«Запад», — имелась в виду «Германия,
главная индустриальная страна».
Это было главной ставкой —
российско-германские отношения.
За чем американцы следили как за [большей] опасностью
чем коммунистический Китай?
За российско-германскими отношениями.
Что они разрушили?
Российско-германские отношения.
Что такое этот эпизод?
Это эскалация
данного обстоятельства.
И тут я коротко хочу сказать,
что
стихотворение Константина Симонова
«Если дорог тебе, твой дом...»
является, с моей точки зрения,
стихотворением небезусловным — раз;
два — категорически необходимым
в условиях чудовищной мировой войны,
войны на уничтожение
и гибели миллионов и миллионов людей,
такие произведения нужны;
три — адресованной советскому обществу.
апелляция к этому продукту
в условиях,
когда произошел эксцесс с какими-то военными,
может быть, и нужна,
но лично мне представляется слегка избыточной.
Поэтому вопрос о том,
как к этому отнестись, тоже очень
неоднозначен. И к этому можно отнестись двояко.
С одной стороны, надо понимать,
это очень опасно.
Это часть подготовки Западом войны,
и к этому надо отнестись так.
С другой стороны,
нужно относиться к этому,
но я думаю уж если
апеллируя к советскому опыту,
так, как сказал Сталин:
«Гитлеры приходят и уходят,
а немецкий народ остается».
И если существует
Германия, то есть один человек,
благодаря которому она существует,
как и Израиль — это Иосиф Виссарионович Сталин,
который ответил
правом немцев на национальное государство против всего,
что делали Рузвельт и,
прежде всего Черчилль.
Это отдельный вопрос: с кем и как строить отношения,
и как легко их надо то избыточно эскалировать,
то избыточно демонизировать.
Спокойствие —
черта подготовки к таким трагическим событиям,
которые, возможно, знаменуют
то, что произошло,
и по отношению к которым надо быть серьезными.
Теперь Макрон.
Это часть всё того же:
это проверка общественного мнения и разминка темы
будущей войны
между НАТО и Россией.
Как мы к этому должны отнестись?
Как мы должны
на это отреагировать?
Сколько еще времени нас будут проверять на вшивость?
Потому что нас всё время проверяют.
Отвечаю.
Есть реакции тактические
(военные), дипломатические и
стратегические.
Тактическая реакция одна —
побеждать и побеждать,
и всё больше и больше укреплять оборонноспособность.
Дипломатическая одна —
сколько можно еще отжать из этих красных линий отжимать.
И в этом смысле событие,
которое произошло,
есть для наших дипломатов часть скандала,
который, возможно,
даст нам возможность
сколько-то времени еще отжимать красные линии.
Стратегически,
нам нужна другая обороноспособность,
другой потенциал,
чтобы никто не сунулся.
Граждане России,
прошу прощения,
никто не запрещает красиво жить!
И все хотят, чтобы вы жили максимально красиво.
Но в словосочетании «красиво жить» есть слово «жить».
Если разница в том,
чтобы красиво жить,
просто жить и умереть,
то лучше просто жить,
скромнее и как-то,
чем умирать, правда?
А если разница в том,
чтобы красиво жить или некрасиво, —
ну конечно, хочется красиво.
А Макрон говорит уже о том,
что если оно начнет разворачиваться,
будет несовместимо с такой жизнью.
Далее,
они всё время говорили,
что война на Украине,
в которой они не участвуют,
это так называемая средняя война,
в которой меряются возможностями.
Реально,
это эксперимент,
после которого говорят:
«А вот на самом деле
у стран такие-то потенциалы, и в соответствии
с ними мы делим
зоны влияния и всё остальное».
Теперь они говорят другое —
это кто-то услышал?
Они не говорят о том,
что тут будут
происходить некие измерения,
по результатам которых
будет то или иное мирное соглашение.
Они говорят о том,
что это экзистенциальная война,
которую они не могут проиграть.
Они не могут оказаться в ситуации,
когда наши войска доблестно будут развивать свои успехи,
украинцы будут проваливаться,
они скажут: «Ну, блин, и что дальше?
Ну давайте заключим соглашение,
поделим территорию».
Они, по крайней мере в этой части, говорят:
«Это экзистенциальная война,
мы ее проиграть не можем.
И если ее проиграют украинцы,
мы начнём действовать».
Это ничего не напоминает?
Ну как?
Грэм Грин, «Тихий американец»,
события во Вьетнаме.
Была национально-освободительная война между вьетнамцами
и
французами, Дьенбьенфу и всё прочее.
Дальше туда влезло ЦРУ.
Дальше ЦРУ начало делать то, сё, пятое, десятое:
маленький экспедиционный корпус,
большой экспедиционный корпус и так далее.
Значит, мы должны быть готовы к тому,
что за этими мелкими событиями,
порою странными,
идет нечто типа проработки
возможности превращения
этого конфликта в очевидный конфликт с участием
американцев и НАТО.
Далее возникает вопрос:
а они не участвуют?
Теперь вопрос о дальнобойности всех этих ракет.
Всё начиналось с того,
что «мы будем им поставлять только бронежилеты и каски,
а то лучше вещмешки и спальные мешки».
А теперь обсуждается,
на пятьсот километров ракеты поставлять, на тысячу или на сколько.
А с каких изделий эти ракеты запускаются?
Если они запускаются с воздуха,
то кто определит, кто сидит
в этом самолете?
Кто определит, кто сидит в этой технике?
По факту сбития?
Ну тогда объявят этого человека добровольцем,
кем-то еще, документы будут уничтожены.
Значит, эта эскалация будет происходить.
Они готовят к ней население.
Их разминки на тему о том,
что будут какие-то мирные переговоры —
мирные переговоры ведутся,
когда не говорят об экзистенциальном конфликте!
В экзистенциальном конфликте нет мирных переговоров,
они отсутствуют.
Нельзя одновременно говорить об экзистенциальном конфликте и
о мирных переговорах.
Слава богу, наша дипломатия
перестала полностью об этом говорить.
Говорила только на очень ранних этапах.
Но здесь-то возникает вопрос не только о дипломатии.
К чему готовимся?
В чем завтрашний день?
Сколько лет предстоит воевать?
Как эта война
изменит облик страны?
И будет ли она его менять, готовы
ли мы к этому?
Понимаем ли мы,
что нельзя изменить просто облик той страны,
которую готовили к другому?
Нужно стратегическое целеполагание
изменив, построить всю систему иначе.
Система — это совокупность элементов,
объединенных связями и целью.
Наличие связей и целей
отличает систему от груды элементов.
Страна — это система:
если у нее есть другая цель,
то будут меняться и элементы,
и связи. Потому что иначе нельзя
реализовывать на практике другую стратегическую цель.
В чем эта цель?
Насколько мы видим,
что люди распоясались и обнаглели до беспредела?
И что, собственно, мы хотим сделать ответом на это?
Почему они себе это позволяют?
Почему
они никогда не стали бы себе позволять нечто подобное:
эту разболтанность,
наглость и цинизм
беспредельный?
Вот эту наглость, главное,
которая существует во всем, что мы обсуждаем:
и в Макроне,
и в немцах, и во многом другом.
Откуда это всё?
А не стоит ли посмотреть на самих себя?
И не на громкие заявления по поводу ядерной войны —
никому она не нужна, —
а на такие действия,
при которых люди задумываются о главном —
а с кем, собственно говоря,
они имеют дело:
со вчерашней попрошайкой и полуколониальной проигравшей
несчастной Россией
или с великим государством,
которое
становится на другой путь всерьез,
без дураков, обладает другим целеполаганием и
говорит по существу
о том, что и советское, и имперское наследие
(почему Heritage есть в Америке и не может быть здесь)
является для нас не просто ценимым фактором,
а фактором нашего стратегического будущего?
Вот если это всё будет развернуто спокойно,
настойчиво, твердо,
мощно и доказательно,
тогда, возможно, не сунутся.
Сергей Ервандович, но
есть такой вариант.
Не сунутся, как Вы сказали сейчас, с одной стороны.
С другой стороны,
Вы же говорили сейчас об экзистенциальном конфликте,
который, в общем-то,
подразумевает собою отсутствие этой возможности.
Либо нам в принципе
суждено и предписано именно в таком состоянии пребывать
до скончания века?
Вот вроде бы взаимоисключающие варианты —
а как правильно тогда смотреть на вещи?
Конфликт экзистенциального типа происходит между
чем и чем?
Между победителем и побежденным.
Для них Российская Федерация —
это ублюдочное,
полуколониальное государство,
лижущее им сапоги,
являющееся как бы продуктом поражения
в холодной войне
и внутренне пораженческим
как по типу элиты,
так и по типу существования,
не имеющие стратегической самости.
Нельзя в новой ситуации
только декларировать,
что мы другие.
Это другое должно быть всюду — всюду,
в каждой молекуле бытия.
Пусть оно будет разворачиваться постепенно в культуре,
в языке,
в лингвемах,
в семантике, в семиотике,
в образе, — во всём.
Нам пора, с моей точки зрения,
осторожно и без перегиба
отказываться от избыточно
эластичного отношения к советскому наследию,
которое сочетается с постоянными цитатами
то из каких-то писем Сталина нашим директорам заводов,
то из каких-нибудь стихов.
Всё это замечательно,
но только с той стороны ухмыляются и говорят:
«Вспомнила бабка, как девкой была».
А покажите, что это не бабка!
Докажите
это не на языке угроз применения ядерного оружия,
а на языке политической стратегии и концепции
самооброза.
Предъявите тот образ,
в котором эта экзистенциальная война
станет для них слишком издержечной.
И не только образ — замечательный —
наличия у нас тяжелого ядерного оружия
(что, конечно, имеет решающее значение),
но и образ всего остального.
Всего остального,
полностью и до конца.
Тогда, может быть, твердость
образа и понятие,
что имеют дело с чем-то уже совсем другим,
чем то, что вело себя по отношению к ним избыточно
комплиментарно —
скажем мягко,
а в общем-то по колониальному, —
изменят отношение к происходящему.
Они поймут,
что они имеют дело по факту
с той великой страной,
с которой, как считалось и как они уверены до сих пор,
они покончили.
Очень трудно убеждаться в том,
что эта страна
снова является той,
которой они боялись, —
они не хотят этого.
Надо переломить инерцию
пренебрежения, презрения,
понимания вторичности и, в сущности,
отношения ко всему этому как к бунтующей колонии,
как к Трансваалю
относились англичане во время англо-бурской войны.
Вот это отношение
надо решительно и спокойно переломить.
Нельзя сочетать
элементы, реликты прежнего вхожденческого языка, прежних
концепций, образов
с адресациями к советскому наследию,
когда надо, и отказу от него,
когда хочется отказаться,
и из всего этого слепить страну,
по которой не нанесут
такой удар, после которого придется отвечать,
ставя под вопрос существование цивилизации.
«Нам такой хоккей не нужен»,
как говорил когда-то один советский комментатор, —
нам такой «хоккей» не нужен,
нам нужен другой,
но тогда ясно надо понимать,
каков он этот «другой».
И сейчас эти мелкие в общем-то события:
болтовня по телефонам из-за границы,
легкомысленные заявления Макрона и всё прочее —
должны быть нами восприняты спокойно и с предельной
серьезностью, потому что это разминка
катастрофического варианта.
Для того чтобы прервать эту разминку,
мало засветок,
которые нужны,
мало информационных скандалов.
Нужно нечто неизмеримо большее
и относящееся, прошу прощения,
чуть ли не к области политической философии
и метафизики.
Другую Россию они должны увидеть и пересчитать всё,
что они делают.
Знаете, есть всякие модные новые центры:
институты
хаоса сложности и так далее. Но работает —
это должны понять те,
кто этим занимается,
а может быть, они этого не понимают,
а я это знаю по старым временам, —
всегда работает Rand,
работает Rand Corporation*.
Всё!
а что делает Rand Corporation*?
Как только видит стратегическую новизну,
она возвращается назад и всё пересчитывает.
Запустите этот механизм пересчета
Это сейчас вопрос жизни и смерти
для нас, для них и для человечества.
Сергей Ервандович,
огромное Вам спасибо за эту беседу.
Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда».
С нами был Сергей Ервандович Кургинян — политолог,
публицист,
театральный режиссер и лидер движения «Суть времени».
До новых встреч в эфире радио «Звезда».