Сергей Ервандович,
США в случае военной угрозы в отношении Европы
не придут к ней на помощь —
такое заявление накануне сделал гендиректор
немецкого оборонного концерна
Rheinmetall Армин Паппергер.
Причем это не в каких-то частных беседах было,
а самое что ни на есть интервью газете Financial Times.
По словам этого товарища
(или «нетоварища»),
последние десятилетия европейские лидеры полагали,
что США придут
на помощь, если Европа столкнется с военной угрозой:
«Но этого больше не случится», —
его прямая цитата.
По его мнению,
США дали понять,
что больше не будут платить за защиту союзников,
больше
США сегодня сосредоточены на Азиатско-Тихоокеанском регионе,
чем на Европе.
Мы чем дальше,
тем больше слышим такого рода размышлений,
причем не только из Европы.
В Конгрессе США
всё больше и больше звучат именно такие голоса,
не говоря уж о самом Трампе,
у которого эта тема одна из любимых.
Получается,
что дел наделали в Европе —
и теперь умывают руки,
переключаются на следующий объект.
Что значит усиление всей этой риторики?
Давайте сегодня об этом поговорим.
У ситуации,
которую Вы предложили обсудить,
есть несколько уровней.
Один из них простейший,
он заключается в том,
что
руководитель очень крупного
концерна по производству оружия
хочет получать заказы,
и он говорит: «Русские будут нападать,
американцы не будут защищать,
защищаться надо самим,
к этому надо быть готовым — дайте бабок
побольше!»
Он ничего просто другого и не мог сказать,
это его самый-самый такой
простейший интерес —
к деньгам.
Если бы всё к этому сводилось,
то и надо было тут подвести черту.
Но к этому всё не сводится,
потому что на этом фоне ведется несколько
очень крупных и опасных игр.
Они содержатся в его высказывании не на первом
примитивном уровне,
а чуть глубже.
И для того, чтобы рассмотреть эти уровни, мне придется
очень сжато
упомянуть то, что я когда-то уже упоминал,
но в сумме, на разных Ваших передачах,
да и вообще упоминал,
но сейчас я пытаюсь это суммировать очень плотно,
чтобы возникла какая-то единая картина,
и она была не абсолютно абстрактной,
а гораздо более конкретной.
В конце
существования Советского Союза я был советником
Николая Ивановича Рыжкова,
председателя Совета министров СССР,
и руководителем Центра стратегических исследований
при Совете министров СССР —
перед тем, как Николай Иванович заболел
и его сменил [Валентин] Павлов (советником
которого я тоже был,
но это уже был Кабинет министров,
а не Совет министров —
как ни странно,
разница была). Я занимал какое-то
ненулевое статусное положение.
И в связи с этим
мне позвонил тогдашний руководитель нашей
внешней разведки —
называлась она Первое главное управление,
теперь он называется СВР —
Леонид Шебаршин, милейший человек,
интеллектуал, очень
позитивно настроенный
и серьезный профессионал.
И он попросил меня встретиться с советником,
как он мне сказал,
и Буша, и Бейкера
(тогдашнего президента и госсекретаря),
Джоном Мрозом, руководителем фонда East-West Foundation,
ныне
уже покинувшим здешний мир.
Он аргументировал это двумя вещами.
Во-первых, сказал он,
Мроз интеллектуал, и ему нужно, чтобы
с ним поговорили люди,
которых он тоже признает как интеллектуалов.
А во-вторых, сказал он,
усмехнувшись, по телефону:
«Проблемы с продуктами сложные,
а у тебя частная структура.
Ты купишь икру, виски,
а это существенно при подобного рода встречах.
А с моей стороны, — сказал он, —
приедут как люди, которые сопровождают Мроза,
так и еще пара-тройка моих работников».
Ну, они приехали,
эти работники. Я всегда изумлялся,
почему
у них должны быть какие-то слегка стеклянные глаза
и такой вид,
при котором распознаешь
с двухсот-трехсот метров,
к какому именно ведомству они принадлежат.
Но это проблема ведомства, а не моя...
Они приехали, сели за стол,
надеясь, что через сорок минут начнется фуршет,
а я перед этим переговорю с Мрозом.
И они увидели этот
зал для фуршета,
им очень понравилось,
что именно стояло на столе.
Мы начали разговаривать.
Я разговаривал с Мрозом,
в основном говорил я,
три часа сорок пять минут, по-моему,
вот как помню.
Какое разочарование для тех, кто был рядом!
Да, ни выйти пописать,
ни покушать.
Можно сидеть и слушать,
как идет какая-то
стремная беседа.
Забегая вперед,
скажу, что потом Шебаршин мне сказал,
что Мроз послал шифровку Бушу и Бейкеру,
которую они перехватили, на шести страницах.
Но дело не в этом,
а в том, что в 3:45
(так я помню,
прошло более тридцати лет)
Мроз закрыл свой лэптоп,
который тогда был безумной редкостью
(а у него был лэптоп, и
он на нем всё печатал).
Закрыл — и тем самым обозначился конец встречи,
которая велась на английском.
И представители ведомства
очень ускоренно ретировались из зала,
потому что и возникли какие-то
вполне оправданные физиологические проблемы,
и хотелось всё-таки переместиться
в то место, где люди занимаются серьезным делом,
а не «бла-бла».
Они ушли, и я остался с Мрозом вдвоем.
И Мроз мне сказал
на не худшем русском языке, с небольшим акцентом:
«Сергей (а мы обсуждали тему
развала Советского Союза
и контактов между Германией и Россией)...
Сергей,
может быть, это так, как ты говоришь.
Даже почти наверняка
это так, но в этом случае (и глаза Мроза
стали вдруг голубые,
что бывает, когда гормоны идут,
я знаю это по театральной профессии)...
в этом случае, — сказал он, тыча пальцем в карту, —
это будет ядерный война [так произносит С. Кургинян, воспроизводя речь Мроза] в Европе.
Ядерный война в Европе!»
Дальше мы продолжали отношения, и так далее,
но это первый эпизод.
Следующий эпизод, казалось бы, не очень
плотно с ним связанный.
Владимир Александрович Крючков —
последний председатель КГБ СССР,
милейший человек,
умница и человек,
о котором у меня остались самые теплые воспоминания, —
достаточно долго работал советником в моей организации
после того, как вышел из тюрьмы по делу ГКЧП,
и очень заинтересовался нашей организацией.
У нас возникли не просто теплые,
а глубокие дружеские отношения.
И кое-когда
он делился со мной чем-то,
находящимся за рамками
обычной тематики.
Однажды он сказал мне...
а я хорошо знал его жену,
которая была,
по-моему, санитаркой во время Великой Отечественной
войны и вообще была уникальным человеком,
без всяких фанаберий,
очень простым,
умным, искренним
и никак не
пытающимся как-нибудь
в дела мужа войти,
и вообще очень своеобразной,
простой, дружелюбной —
без всякой, повторяю, даже советской, фанаберии, —
искренней женщиной.
Так вот, Крючков говорит:
«В 1979 году мы поговорили об объединении Германии,
а я сказал, что я против объединения
ГДР и ФРГ.
А потом я
поймал на себе взгляд шефа
(имелся в виду Юрий Владимирович Андропов)
и, когда пришел домой, сказал: «Катя!
Катя, знаешь,
наверное, меня убьют».
Представить себе,
что Владимир Александрович скажет эти слова, —
это надо знать Владимира Александровича,
человека, во-первых, очень мужественного,
во-вторых, очень молчаливого
в этом смысле, —
и что он скажет это жене,
которая не в теме,
было трудно.
Видимо, напряжение было колоссальное.
Я говорю: Владимир Александрович,
а в каком году, тут Вы сказали?»
Я почему-то спутал всё,
говорю: «Это 1989-й?»
Он говорит: «Какой 1989-й? 1979-й!»
В 1979-м уже вопрос об объединении ГДР и ФРГ
для советской элиты был решен,
потому что была сделана ставка
на диалог между Германией объединенной и Советским Союзом.
«А потом, —
сказал мне Крючков, —
уже в 1983-м, Андропов, став генеральным секретарем,
приехал ко мне в Ясенево
(где это Первое главное управление,
а Крючков им руководил)
и предложил взять на себя все немецко-советские дела,
а я отказался».
Я говорю: «А почему, Владимир Александрович?» —
«А потому, что, — говорит, — в какой кабинет ни войдешь,
все уже говорят,
что надо объединять ГДР и ФРГ,
потому что будущее за отношениями России и Германии» —
теми самыми, про
которые Мроз говорил:
«это будет ядерный война в Европе».
Дальше просто я знаю из своих источников
с абсолютной достоверностью,
что Тэтчер почти на коленях умоляла Горбачева
не санкционировать объединение ГДР
и ФРГ, не поддерживать эту идею.
Сергей Ервандович, Маргарет Тетчер,
которая чуть ли не умоляла Горбачева
о том, чтобы
не предпринял
Советский Союз никаких шагов
в отношении объединения Германии...
Просто после всех этих событий,
да и до них, почему-то мне поверили
представители спецслужб ГДР —
как
внешней разведки,
которой руководил «Миша» [Маркус] Вольф,
так и контрразведки,
которой руководил [Эрих] Мильке.
И они как-то делились со мной информацией.
А разведка
была очень хорошая,
может быть, лучшая
среди стран Варшавского договора.
И они показали материалы,
которые неопровержимо
свидетельствуют,
что Тэтчер умоляла Горбачева —
умоляла! —
не активизировать
объединение ФРГ и ГДР.
Англия не хотела единой Германии.
Она ее никогда не хотела,
а Тэтчер Горбачева просто умоляла
и считала, что — он же ей во многом обязан, —
что он обязательно согласится.
А он ее кинул так,
как, по ее мнению,
никогда никто не кидал.
А дальше представители этой
немецкой гэдээровской разведки показали материалы,
кто именно с Колем
прилетел
на территорию Ставропольской области
для встречи с Горбачевым по поводу объединения Германии —
кто были летчики,
кто сопровождал.
Это были представители такой организации ODESSA —
организации, которая занималась вывозом
эсэсовцев после войны
и их сохранением в качестве потенциала.
Стало ясно, что Горбачев полностью
поддержал Коля и начал это активизированное объединение
ФРГ и ГДР («лучший немец года»). (Горбачев был признан «лучшем немцем года» — прим.)
Потом
уже
Советский Союз распался, и я был советником Хасбулатова...
Еще конфликт между Ельциным
и Хасбулатовым не приобрел экстремального характера,
и я был советником, председателя Верховного совета,
второго лица в государстве... не важно.
И по очень большому настоянию
такого милого
интеллигентного
человека и прекрасного аналитика Андрея Фёдорова,
который был помощником у Руцкого,
я поехал с делегацией помощников
первых лиц: Руцкого, Ельцина,
Хасбулатова и так далее.
Поехали мы в организацию,
которая называлась
«Фонд науки и политики»,
это была Бавария, Мюнхен.
И как только началась
официальная встреча
на пленарном заседании,
выступал советник Коля
(по габаритам
даже, по-моему, чуть больше, чем сам Коль),
который грозным голосом говорил:
«Когда объединятся Россия и Германия,
и мы скинем американцев
в Атлантический океан,
и станем настоящими друзьями и так далее...»
У меня в ушах это всё до сих пор звучит.
Это была официальная встреча
на официальном уровне —
это были очень резкие заявления.
А потом
после встречи был банкет, и на нем я оказался за столом
с
лидером одной из фракций
Бундестага,
которая потом
как-то странным образом выпрыгнула в окно
и руководила экологами, экологической политической партией —
не помню, как она называлась.
Я говорю: «А что вообще мы здесь обсуждаем?
Если вы обсуждаете вопрос о том,
будет ли Атлантический океан внутренним немецким морем,
то мы против ничего не имеем.
Пусть будет».
Она мне ответила очень по-женски:
она как-то сделала так руками,
как делают в немецких легкомысленных фильмах,
и сказала: «Найн,
найн, найн! Зачем?!
Зачем Вы всё мне это говорите?
Нам нельзя, нельзя это слушать! Мы
ведь всё равно всё время об этом думаем».
Далее
я всё более и более стал интересоваться этой темой,
и
еще в советскую эпоху
был такой выдающийся
аналитик и разведчик Эрнст Генри.
И знакомство с его размышлениями
привели к тому, что он показал,
что никакой не «план Маршалла»
восстанавливал немецкую промышленность,
а вывезенные рейхом деньги,
которые вернулись назад
через фигуру под названием Квандт.
Квандт — впоследствии
руководитель крупнейших немецких оборонных концернов,
был
сыном Магды Ришель
и приемным сыном Геббельса.
Это был десантник,
он не был ни в какой там гимлеровский СС,
он был вот таким вот человеком, связанным с Геббельсом,
который его любил,
через Магду Ришель.
И именно ему
золотой значок руководителя
передал Геббельс перед смертью.
Это был человек с фантастическими возможностями
в плане организационном,
с убежденностью предельной и человеческой тонкостью.
Я пытаюсь собрать всё это,
чтобы сказать одно:
нет более страшной и острой игры,
чем всё, что связано с русско-германскими отношениями.
Германия —
естественный союзник
России,
но
это одна сторона медали.
А вторая — две мировые войны,
в которых соответствующим образом
всё происходило.
И как-то эти [две стороны] медали надо сочетать.
Концепция Юрия Владимировича Андропова
и его учителя Куусинена
состояла в том,
что надо сбросить лишние обременения в числе
быстрорастущих по населению
государств исламской религии — «Южное подбрюшье»,
освободиться от коммунистической идеологии и всего,
что связано с вот этими советскими обременениями,
имитировать демократию
(это так и называлось — «имитационная демократия»)
и прочнейшим образом построить отношения,
прежде всего, с Германией
с тем, чтобы когда эти отношения будут
построены, войти в Европу,
интегрироваться в нее прочнейшим образом
по всем параметрам,
включая НАТО,
Евросоюз и всё что угодно.
А как только это произойдет —
положить на стол естественную карту,
которая состоит в том,
что теперь никакой войны с ядерной Россией нет,
и, собственно, зачем американцам базы
в Европе, если уже есть русское ядерное оружие
(вдобавок к французскому, английскому)?
И вот эта мечта советника Коля о том,
нельзя ли вам из Европы-то куда-нибудь
уйти,
а мы тут как-нибудь разберемся, окажется осуществленной...
Это давняя мечта Коминтерна,
которая заключалась в том,
что если — не мытьем, так катаньем —
если не будет коммунистической революции на Западе,
то давайте мы имитируем контрреволюцию,
и всё равно туда войдем.
Мы на Коминтерне остановились и его мечте:
либо коммунистическая революция,
либо контрреволюция.
Какая разница?
Главное — объединиться.
И вот, поскольку такой план существовал,
то все мечты людей,
которые на самом деле
организовывали
вот это катастрофическое занятие
под названием «крах Советского Союза», —
они-то и состояли в том,
чтобы каким-то образом дальше склеить
Европу континентальную
и Россию, вплоть до их наиплотнейшей интеграции.
Что позволит, с одной стороны,
использовать все производительные силы Европы
и, прежде всего, Германии,
а во-вторых, проблематизировать
оккупацию Америкой
Германии. Потому что с какого черта-то,
зачем вы будете защищать
от советского ядерного оружия, если нет ни СССР,
ни всего того, что может вам объявить войну,
ибо всё это уже вошло в Европу и в НАТО?
Напоминаю вам,
что
всё, что я здесь говорю,
на разных этапах и по-разному было
озвучено нынешним главой Российской Федерации
президентом Путиным,
который обо всём этом говорил неоднократно и публично.
Это и есть андроповский план.
Дальше произошло следующее.
Долгие мои беседы с разного рода людьми,
которые что-то понимают в реальных процессах,
привели меня к двум выводам.
Первый: ничего
нет для американцев страшнее такого объединения.
Никакой Китай,
ни что другое — не сравнится
для американцев со страхом этого объединения.
Потому что все закрытые доктрины Соединенных Штатов
начинены утверждением,
согласно которому
для Соединенных Штатов главный противник — любая
страна, любой субъект,
который
может бросить вызов гегемонии Соединенных Штатов:
только бросить вызов
или подойти к такому состоянию,
с которого он может бросить вызов.
Это что Китай
с его экономическим ростом,
что Европа, которая, если объединится вместе
и еще получит ресурсы
все сырьевые от России
и ядерное оружие,
она станет слишком сильна.
А Соединенным Штатам
глубочайшим образом наплевать,
какая идеология
и политика будет у субъекта,
который наберет такую силу.
Им фантастически наплевать на это!
При всех официальных заявлениях — «демократия»,
«авторитаризм»... Им хоть фашизм,
хоть коммунизм,
хоть демократия,
хоть либерализм —
лишь бы не допустить
формирование субъекта с теми возможностями,
которые могут бросить вызов их гегемонии.
А субъект номер один — Европа.
Кроме того, если Демократическая партия США
смотрит на это европейское маневрирование
с дозированной ненавистью,
то республиканцы ничто не ненавидят
так, как Европу.
Ничто на свете! Никакой Китай,
я вас умоляю. Европу они ненавидят по-настоящему.
У них там религиозная ненависть,
они считают,
что антихристом станет первый президент Европы,
у них там всякого рода заморочки,
но плюс к ним — вот
это всё. Плюс не забывайте,
что Соединенные Штаты —
это колонии, освободившиеся от гегемонии Великобритании.
И у них эта память историческая гораздо сильнее,
чем может показаться, в определенных слоях элиты.
Я теперь подхожу
к главной точке.
Значит, пока что Трамп говорит всего лишь:
«Платите бабки за свое оружие.
Платите за свою оборону!»
Это тезис почти легкомысленный.
Но они-то говорят о другом.
Они говорят первое:
что русские — угроза.
Это все они воют:
«Русские — угроза».
Второе:
что американцы кинут совсем, уйдут из НАТО и оставят
в одиночестве с русскими.
Третье: что когда они останутся в одиночестве с русскими,
они должны быть резко более сильными.
Rheinmetall
говорит: «Они же займутся Китаем
и оставят нас в покое.
И как только они нас оставят в покое,
пойдет музыка не та,
запляшут лес и горы!»
Американцы их в покое не оставят.
Поэтому их план
(потому что «американцы оставят в покое»):
они похныкают для виду
и начнут быстро раскручивать военную машину и идеологию,
способную
эту машину поддержать для будущей войны с русскими.
И тогда они окрепнут.
Их игра
соединяется с американской игрой.
Напоминаю, «это будет ядерная война в Европе».
Ну, так и что? Значит,
Макрон уже что-то заявляет,
он не один...
Почему бы американцам не организовать такую войну?
Первое — уйти из НАТО и закрыться у себя.
Второе — дать этим подраскрутиться.
Третье — сделать так, чтобы эти
с Украиной совсем сгоношились. Четвертое —
привести в действие
эти европейские военные силы с ядерным оружием,
пусть и небольшим, но
французским и английским.
Пятое — довести это до масштабного конфликта.
И шестое — наконец,
эту мечту осуществить и создать эту ядерную войну.
Это сразу же обнулит одного из главных конкурентов
до конца — ненавистную Европу.
А у нас большинство,
включая представителей элиты,
по-прежнему уперто считают,
что есть евроатлантическое единство,
и что американцы просто обожают Европу,
прежде всего, Великобританию.
Это упорствование в какой-то ложной
концептуальной модели и идеологеме,
оно ужасно влияет на всё, что происходит.
Оно ужасно влияет.
Значит, первая возможность — это такая ядерная война.
Вторая возможность — это то, что Украина
станет точкой,
из которой начнет ускоренно распространяться
нацистская идеология
на Европу.
И тогда
в конечном итоге можно идеологическое перевооружение
соединить с перевооружением военным,
экономическим и политическим.
И тогда
как именно и куда этот рейх начнет играть —
это вопрос совершенно отдельный.
Поэтому
то, что сейчас происходит на Украине, —
это только затравка.
И руководитель этого крупнейшего оборонного концерна,
вполне себе с корнями Квандта и других,
забрасывает эту удочку:
клюнут, не клюнут.
Американцы не хотят
выпускать Европу из-под контроля и никогда не выпустят
с тем, чтобы образовался конкурент.
Но столкнуть лбами можно — почему нет?
Как только исчезает пятая статья НАТО,
американцы не обязаны защищать Европу.
И всё: пусть Европа сама разбирается.
Европа втянется
так, как втянулись американцы во Вьетнам.
Окажется, что ей это тоже всё не слишком по зубам,
и тогда она пойдет к очень крупному
варианту эскалации. Напоминаю,
что согласно... И тут опять-таки
президент России всё сказал:
с какой стати
мы начнем воевать со
страной, которая тратит на оборону в десять раз больше,
чем мы...
Напоминаю, что внутри
допутинской и раннепутинской концепции
ведения военных действий против НАТО
(а такая концепция,
конечно, была,
она всегда есть)
было сказано, что в сухопутную войну мы выдержим полчаса,
и уже через полчаса
необходимо применение ядерного оружия.
Может быть, полчаса,
час, на втором часу, —
но какое-то было названо очень малое время.
И я это еще слышал
в момент, когда мы защитили Осетию
и Абхазию. Слышатся эти голоса,
но если действительно
даже нынешние
пришедшие в упадок европейские вооруженные силы,
а тем более эти силы, чуть-чуть вытянутые из упадка,
начнут объединяться
и
превращать
украинско-русский конфликт в европейскую войну,
то мы окажемся не в самом лучшем положении.
И нам надо еще понять,
что будет с Турцией,
если НАТО разрушается,
американцы выходят, —
что будет делать Турция?
Что будет делать Япония?
У американцев
сейчас самое страшное
внутри того, что им надо
осуществлять в виде стратегического принятия решений,
это вопрос о нацификации Германии,
Японии, о возвращении стран,
которые были придавлены Ялтой и Потсдамом,
в ядерное полноценное существование,
плюс — вхождение в Совет Безопасности.
Американцы смертельно этого боятся,
но им и хочется, и колется.
С Китаем всё равно надо разбираться.
Как без милитаризованной Японии?
Можно ли ее милитаризовать?
Что делать с Германией? —
эти вопросы стоят на повестке дня.
Если эти вопросы будут сводиться к тому,
чтобы эти державы объединялись и усиливались,
американцам кранты!
Они не выдержат японо-европейского альянса,
они просто рухнут экономически.
А вот если там возникнут войны,
которые приведут
к мощным ослаблениям
всего и вся, то чем им плохо стратегически?
Да, умеренные вменяемые люди этого боятся.
Но я слышал о таких перспективах
еще в 1990 году или 1989-м.
Я видел, как склеиваются всё время эти пазлы,
я понимаю уровень разочарования людей,
которые считали,
что российско-германские отношения возникнут до конца
и будут предельно мощными,
а теперь оказалось: всё,
извините, ничего этого нет!
Я вижу, как терпит фиаско
вся эта система вхождения в Европу
имени Андропова-Куусинена через газопроводы,
а потом другими способами.
Я вижу, как сейчас возникают новые надежды с юга...
И я понимаю, что внутри всего этого дела
у России есть только одна возможность:
быть настолько сильной —
духовно,
идеологически,
политически и военно, —
что на нее никто не прыгнет.
Настолько убедительно суперсильной,
без вариантов,
без каких-либо надежд на то,
что есть какая-то элита, которая сдаст.
Вот без всего этого — стабильной, сильной,
разумной и очень впечатляющей,
чтобы на нее не сунулись.
Тогда в этой ситуации
мы будем жить счастливо,
переживем очень тяжелые периоды переустройства мира
даже в тех сценариях, о которых я говорю.
И в итоге всего этого дела
наши дети и внуки будут жить в сильной,
духовно просветленной
и процветающей стране.
А наши дети и внуки
уже другими будут,
нежели мы?
Это будет очень трудный процесс.
Россию унижали, опускали тридцать с лишним лет.
Такие процессы
за один год не меняются.
И здесь я настаивал и настаиваю на том,
что надо — первое =
признать поражение в холодной войне,
признать проигрыш всей этой игры,
о которой я говорю.
А дальше признать,
что, как после всякого крупного поражения,
нация нуждается в реабилитации.
Даже поражение во Вьетнамской войне породило слова
«вьетнамский синдром»
и реабилитацию,
которая касалась отнюдь не только тех, кто воевал.
Нам нужна эта глубокая
антипораженческая реабилитационная программа.
Сейчас идут действия,
которые нельзя не приветствовать,
которые в принципе направлены на
национальное самосознание и так далее.
Но пока что эти действия не до конца учитывают,
первое, степень поврежденности населения,
второе,
масштабы грядущих бед и их несводимость
к конфликту с Украиной,
и, третье, необходимость
нового элитогенеза и в каком-то смысле
чуть ли не этногенеза
на нашей территории — с тем,
чтобы предстать
к 2030-2035 году в виде совершенно явно поднявшейся,
очень мощной страны
с огромным военно-промышленным комплексом,
который является локомотивом экономики,
с новым госпланом,
который уже начинают
заново формировать,
но, с моей точки зрения,
медленно и частично...
И что это вовсе не помешает ни
разумному использованию рынка,
ни тому, что хозяева каких-нибудь кафе
и ресторанов могут спокойно этим всем хозяйничать.
Но это очень сильно изменит ядро экономики,
политики,
концептуальную базу и всё остальное.
Тогда, если это будет явлено миру,
другие союзники
появятся и другая степень союзничества.
Не надо сейчас преувеличивать
страстное желание
стран, которые являются конкурентами Америки,
нас заключить в плотнейшие объятья.
Не так всё!
Президент же говорил,
что каждый за себя,
ну так вот каждый за себя.
И все рассматривают
все возможности:
как возможности сближения
с нами,
так и возможности сближения с нашими противниками.
Это знают все, кто сейчас ведут
экономическую деятельность с ориентацией на Восток.
Поэтому нужно другое качество,
а внутри него,
в условиях этих программ и возвращения
своей органической сути,
у нас будут
иначе мыслить и жить и дети, и внуки,
потому что они все русские люди.
А это неотменяемо.
Тут почва, воздух,
язык,
традиция — всё говорит о том, как надо.
И когда от этого отказываются,
это временное умопомешательство,
существующее, как говорил Мигель де Унамуно,
известный испанский философ,
в рамках экстра-истории,
то есть на периферии.
А в ядре всё остается по-прежнему,
эти коды сменить нельзя.
Был такой сумасшедший мерзавец Ракитов,
советник Ельцина, который это хотел сделать —
сменить русские коды,
но это невозможно.
Значит, как только эта периферия,
на которой все эти вхожденческие штампы — медленно,
с трудом, но мы вернемся к себе.
И тогда в этом новом облике получим и другие союзы,
и другое убеждение мира,
что к нам соваться с тем, чтобы нас пригнуть, невозможно.
И тогда будет хорошая,
достойная жизнь.
«Жаль только, жить в эту пору прекрасную
уж не придется ни мне,
ни тебе» (ну Вам-то уж точно придется)...
Смысл здесь заключается в том,
что мы же живем
не, так сказать,
ради самих себя.
Как говорил когда-то Бисмарк:
«Мы живем не в удовольствие,
а для того, чтобы, — прошу прощения, цитирую, —
исполнить свой гребаный долг».
Так вот, наш долг заключается в том,
чтобы построить такую Россию.
И теперь, когда понятно,
что другую Россию —
вхожденческую — построить невозможно,
чувство безысходности
(что придется это строить)
и чувство радости
(что надо это строить) соединятся.
Кто-то начнет это строить от безысходности — и,
конечно, будет как корова на льду;
а кто-то от радости.
И как-то это вместе
в итоге образует новый концептуальный,
идеологический, духовный,
экономический,
политический, военный сплав.
Сергей Ервандович,
огромное Вам спасибо
за этот очень интересный,
как всегда, глубокий рассказ.