7
авг
2021
  1. Метафизическая война
  2. Духовный кризис Запада
Илья Росляков / ИА Красная Весна /
Сущность болота в том, что оно фундаментально не подлежит упорядочиванию. Женские волосы, которые обозначают буйную беспорядочную болотную растительность, являются, по Бахофену, символом гетерических практик

Страшная дорога свободной личности. Эмансипация гетеры

Питер Брейгель Старший, «Триумф смерти», 1562
Питер Брейгель Старший, «Триумф смерти», 1562
Питер Брейгель Старший, «Триумф смерти», 1562

Исторические трансформации, сметающие с лица земли все те принципы и устои, на которых столетиями основывалось существование западного мира, с каждым годом всё более очевидны. К чему апеллирует западная культура в условиях такого исчерпания? Мы видим, что происходит обращение к природе, «очищенной» от влияния человека. Что сулит такое обращение к природе, как будет выглядеть мир, который будет построен по ту сторону этого обращения? С учетом того, что оно основано на весьма специфической философии природы, которая, как мы видели, связывается со вполне определенной философией и метафизикой женского пола.

Ларс фон Триер — далеко не первый, кто нарисовал картину особого слияния с природой, которое возникает за порогом этого западного исчерпания.

Читайте также:

Страшная дорога свободной личности. Ларс фон Триер и гностический экстаз

Страшная дорога свободной личности. Ларс фон Триер и тайна женоубийства

Радикально-экологические идеи, предполагающие, что оптимальная с точки зрения природы численность человечества должна быть значительно меньше существующей… Предложения превратить всю сохранившуюся нетронутую природу на земном шаре в заповедные территории… Концепция «устойчивого развития», рассматривающая всю созданную человеком среду как составную часть природы…

В 1996 году появилось программное произведение под названием «Революция сознания», представляющее собой стенограмму разговора между крупными западными интеллектуалами, занимающимися созданием моделей дальнейшего развития человечества и имеющими на Западе соответствующий авторитет — психологом Станиславом Грофом, физиком и психологом Питером Расселом и философом науки Эрвином Ласло. Констатировав кризис западного мира и образа жизни и задавшись вопросом о необходимости его трансформации, они в разговоре пришли к тому, что эта трансформация должна представлять собой не что иное, как «революцию сознания».

Питер Рассел, в принципе, сомневается, что европейское общество всё еще способно реформироваться, что оно не упустило эту возможность. Он считает более вероятным, что мы переживем «крушение западной цивилизации». И комментирует это так:

«Если бы каждый из видов на планете получил один голос и состоялось всеобщее голосование по вопросу, следует ли допустить продолжение существования западной цивилизации, — я подозреваю, что все виды, за исключением, быть может, тараканов и крыс, проголосовали бы против нас. Результатом такого референдума было бы 99,9 процента голосов „против“: западная цивилизация нехороша для планеты Земля, она должна погибнуть».

Дальше он говорит о том, что другой вероятный сценарий гибели цивилизации — это эпидемия. Привожу этот отрывок, так как он очень интересен в контексте того, что мы наблюдаем в связи с коронавирусом.

«Даже если эпидемия не уничтожит всех людей, каждый десятый наверняка погибнет (выделено мною — И.Р.). Впрочем, с планетарной точки зрения, это может оказаться не так уж и плохо. Природа зачастую прибегает к эпидемиям для того, чтобы справиться с видами, вышедшими из-под контроля».

Примечательно, что сама катастрофа и ее масштаб не вызывает у Рассела никаких сомнений:

«Сейчас нам надо задуматься о том, как нам проложить себе путь через то, что наверняка станет самым бедственным периодом в человеческой истории. Нас ждут нелегкие времена. Нам будет очень и очень трудно. Однако вряд ли на сегодняшний день осталась хоть какая-то возможность избежать этого».

Эрвин Ласло ничуть не оспаривает саму констатацию катастрофы, да и сам вполне присоединяется к ней. При этом он считает, что происходят «подлинные перемены» характера мышления людей, и выражает надежду, что они сформируют новую культуру, более адаптированную к природе.

Станислав Гроф развивает эту мысль. В своих высказываниях он опирается на опыт измененных состояний сознания, на которых он основывал свою психологическую работу, достигая их сначала с помощью психоделиков, а затем с помощью так называемого холотропного дыхания. Он фокусируется на достигаемом в этих состояниях отождествлении человека «с животными, с природой, с космосом в целом» и возлагает надежды на «чувство всепланетного гражданства, глубокую экологическую осознанность в отношении универсальной духовности всеобъемлющей природы, идущей на смену сектантству и нетерпимости нынешних религий мейнстрима».

Итак, отторгается не только существующая гражданская идентичность (национальная принадлежность должна быть заменена на «всепланетное гражданство»), не только существующие религии, но и весь строй индустриальной цивилизации, которая очень долго считалась венцом прогресса человечества. Критикуя ошибочное и разрушительное мировоззрение, в котором заблудился западный мир, авторы подспудно, но настойчиво связывают его с индустрией как таковой.

«Мировоззрение, господствующее в западной индустриальной цивилизации, не служит хорошей службы ни коллективу, ни индивидуальности, — говорит Гроф. — Его кредо — заблуждение. Оно проповедует способ бытия и жизненную стратегию, которые в конечном счете неэффективны, разрушительны и не приносят удовлетворения».

Объяснение того, что человечество зашло в тупик, у всех троих только одно: отделение человека от природы, попытка противопоставить себя ей, продиктовать ей свою волю.

В дальнейшем хотелось бы еще вернуться к этому примечательному тексту. Сейчас я привел его для того, чтобы подчеркнуть, что система «катастрофа всего строя жизни и выход из этой катастрофы через возвращение в природу» является не фантазией отдельного продвинутого режиссера, а общим местом авторитетного на Западе интеллектуального дискурса о ближайшем будущем. Единственное, что действительно достаточно уникально в творчестве фон Триера, — показ этой концепции через образ женщины, которая персонифицировано выражает природную силу. И этот нестандартный ракурс дает возможность иначе, и в каком-то смысле глубже, понять саму концепцию и идущий процесс.

Генрих Семирадский. Сократ застает своего ученика Алкивиада у гетеры  1875
Генрих Семирадский. Сократ застает своего ученика Алкивиада у гетеры 1875
1875гетерыуАлкивиадаученикасвоегозастаетСократСемирадский.Генрих

Субъективный взгляд самого Ларса фон Триера на женщину довольно необычен. Вот что он рассказывал в одном из интервью:

«Когда я был совсем молод, то чувствовал себя ужасно непривлекательным. Отношения с женщинами казались невероятно сложными… и такими фантастическими! Я даже не решался мечтать о них. У меня были подружки — симпатичные, лет семнадцати-восемнадцати; уже тогда я чувствовал, что они купаются в той власти, которая дана им природой. Если тебе семнадцать и тебе плевать, с кем ты спишь, твоя власть над миром колоссальна, неописуема! Интересный эксперимент: взять меня и поместить в тело существа, обладающего подобной силой. Знаете, одна моя знакомая за время недлинного переезда на поезде успела позаниматься сексом с четырьмя разными мужчинами. Такую власть не способен себе вообразить никакой юноша. Да что там юноша, никакой политик!»

С точки зрения типологии, используемой в западной философии и метафизике пола (не будем говорить о бытовых понятиях), женщина, чье поведение описывается здесь фон Триером, — это гетера, или проститутка. Главный же тип, альтернативный гетере — это женщина-мать.

Одним из главных теоретиков, рассматривавших проблему пола в этих понятиях, является уже упоминавшийся швейцарский этнограф и религиовед Иоганн Якоб Бахофен. Он первым выдвинул и тщательно проработал гипотезу о том, что в качестве отдельной особой стадии развития человеческого общества существовал матриархат. В дальнейшем многие авторы развивали эту тему, отталкиваясь от его исследований. Одним из ученых, утверждавших о существовании матриархального периода в истории Европы после Бахофена, был соратник Маркса Поль Лафарг.

Уникальность взгляда самого Бахофена в том, что он выделяет не один, а два следующих друг за другом различных типа матриархата. По его мнению, сначала существовал матриархат по законам женщины-гетеры, а затем его сменил матриархат по законам женщины-матери. Первый он называет «матриархатом Афродиты», второй — «матриархатом Деметры». Период первого, раннего матриархата Бахофен также именует гетеризмом, то есть эпохой беспорядочных половых связей. Второй матриархат возникает как реакция на униженное положение женщины в условиях беспорядочных половых связей, искореняет их и ставит на их место брак, однако такой, в котором женщина безусловно доминирует. Это новое устройство общества Бахофен называет также «гинекократией».

Ян Брейгель (Старший) и Хендрик ван Бален. Деметра и четыре элемента.
Ян Брейгель (Старший) и Хендрик ван Бален. Деметра и четыре элемента.
элемента.четыреиДеметраБален.ванХендрики(Старший)БрейгельЯн

Факт существования периода «гетеризма» был подвергнут критике со стороны антропологов, в частности, Клода Леви-Стросса, как не находящий подтверждения ни в наблюдениях за архаическими племенами, ни в фрагментах археологических раскопок. Однако на вопрос о самой ранней форме половых отношений, являющийся, как будет видно далее, очень важным для рассматриваемой нами темы, никакого однозначного ответа пока что дано не было. Поэтому представления Бахофена, равно как и сходные с ними представления других авторов, сохраняют свое значение.

По мысли Бахофена, в период гетеризма мужчины были эротически активны и звероподобны, горды сознанием своей большой физической силы. А женщины — беззащитны перед насилием с их стороны. Такое положение дел, в конце концов, воодушевляло женщин на вооруженное восстание против мужчин, которое Бахофен связывает с появлением амазонок. Амазонки выступают у него как укротительницы «зверомужчин», превращающие их постепенно из «диких» в «домашних», приносящих пользу и наслаждение. Они утверждают господство высших прав материнства над физической силой мужчины, который оказывается как бы «приручен». После этого утверждается «материнское право», которое становится первичной основой культуры народов, считает Бахофен. Он вообще защищает и в определенной мере идеализирует «гинекократию», изображая ее как «золотой век».

Основополагающие особенности гинекократии — матрилинейность (то есть определение принадлежности к роду и наследование имущества и прав по материнской линии) и матрилокальность (то есть переход мужа после женитьбы на жительство в родовую общину жены). Другие особенности — предпочтение левой (женской, «страдающей» стороны) перед правой (мужской, «деятельной»), сестер перед братьями, младшего потомства перед старшим. И что очень важно — ночи перед днем, «рождающимся из ее материнского лона», заявляет Бахофен. Ночь использовалась как единица исчисления времени, для битв, для переговоров, правосудия и культовых действий в темноте.

Положение же мужчины в этот период Бахофен, ссылаясь на Гесиода, описывает как «вечное несовершеннолетие» сына, окруженного непрерывными заботами своей матери, который «возрастая скорее телесно, нежели духовно, радуется покою и изобилию, даруемому земледельческой жизнью, и до самых зрелых лет держится за материнскую руку». «Сколь соответствуют эти описания картинам утраченного позднее счастья, центром которых всегда служит господство материнства», — добавляет он. Женщина управляет жизнью племени, сила же мужчины применяется для возделывания земли, ибо именно с появлением этого строя появляется и земледелие как таковое. По Бахофену, именно в период гинекократии формируется специфическая мифология Великой Матери, которая далее обнаруживает себя в другие эпохи и в современности.

Основной чертой гетеризма, то есть первого матриархата, является отсутствие точного понимания, кто именно является отцом детей. В силу беспорядочности половых связей это просто невозможно установить. Отсюда возникает, как пишет Бахофен, «полная исключительность материнства, совершенно не знающего отца, рассматривающего детей как απατορεϛ (происходящих от неизвестного отца [греч.]) или — что равнозначно — как πολυπατορες(имеющих много отцов [греч.]), как ξπατορι (посеянных [греч.]), как семена, а самого родителя — столь же односторонне — как ουδεις (ничего не значащий, ничтожный [греч.]), sertor (сеятель [лат.]), semen (семя [лат.])».

Именно в силу этого биологически предопределенного снижения роли отца возрастает роль матери. Она становится носителем права наследования и для обеспечения этого права подчиняет себе физическую силу мужчины. Такое доминирование как бы легитимировано самой природой.

Изображение: Национальная галерея Шотландии, Эдинбург
Тициан. «Венера Анадиомена», ок.1525,
Тициан. «Венера Анадиомена», ок.1525,
ок.1525,Анадиомена»,«ВенераТициан.

Вскоре после выхода в свет книги Бахофена его представления о матриархальном обществе были подтверждены американским этнографом Льюисом Генри Морганом на материале, полученном при изучении им индейцев американского континента и полинезийских племен. Если Бахофен в своем исследовании опирается в основном на мифологию, настаивая на том, что миф является достоверным источником интересующих его исторических сведений, то Морган подходит к вопросу совершенно иначе. В русле строгого научного подхода, относясь с особым вниманием к тому, чтобы его выводы не уносились слишком далеко от установленных первичных данных, он предпринимает исследование современных ему диких племен, где он либо воочию наблюдает описываемые им древние типы семьи, либо фиксирует их следы в виде понятий о родстве, используемых дикарями.

Обосновывая таким образом свои положения обширным материалом, Морган вводит периодизацию типов семьи, которая показывает, через какие этапы человечество прошло, двигаясь от промискуитета (беспорядочных половых сношений — снова, как и у Бахофена, эта форма объявляется исходной) к современному супружеству, предполагающему сожительство двух супругов исключительно друг с другом.

Сначала формируется групповой брак между братьями и сестрами, как родными, так и коллатеральными (по боковым линиям родства). То есть соитие ограничивается представителями своего поколения в пределах племени.

На следующем этапе исключается соитие между родными братьями и сестрами при сохранении групповой формы брака между представителями одного поколения. Для исключения брака между братьями и сестрами потребовалось уже «считать происхождение», и оно, разумеется, считалось по женской линии, так как отцы не могли быть известны. Это уже есть зачаток рода.

Далее следует этап, на котором возникают неустойчивые пары. На этом этапе ярко проявляются черты матриархата. Браки для своих детей устраиваются матерями, дети же обязаны подчиниться. Женщины управляют домом и держатся вместе. В их руках назначение и смещение вождей. Запасы общие. Мужчина, который пренебрегает своей обязанностью участвовать в добыче средств существования, женщинами наказывается.

На следующем этапе возникает патриархат. Парный брак и появление собственности являются для него предпосылками — именно физически более сильный мужчина может защитить возникающее имущество пары, и это подымает его роль. Кроме того, в пределах пары появляется возможность определить отца ребенка. Происходит постепенный переход к наследованию по отцовской линии и главенству мужчины.

Наиболее полное и интересное описание перехода от матриархата к патриархату дает следующий крупный исследователь этой темы — зять Карла Маркса и один из ключевых его соратников Поль Лафарг. Если Морган выступает в строго научном, позитивистском ключе, то Лафарг, как и Бахофен, описывает матриархат не только как фактическое положение вещей в истории, но и как утраченное в дальнейшем благо. Лафарг приравнивает его к первобытному коммунизму.

Не углубляясь сейчас в рассмотрение идеологического значения матриархата у Лафарга, я бы хотел подчеркнуть общность взгляда всех трех упомянутых исследователей на устройство матриархальной «семьи». Вот как описывает ее Лафарг в своей работе «Миф о Прометее», созданной на полвека позже, чем «Материнское право» Бахофена: «Женщина, должно быть, казалась мужчинам предпатриархального времени — равно как и германцам времен Тацита — существом, носящим в себе нечто от святости и прозорливости. Это интеллектуальное превосходство объясняется условиями первобытной жизни, где каждый пол выполняет специальные функции. Мужчина, с более мощной костной и мускульной системой, „сражается, охотится, удит и отдыхает“, …остальное есть удел женщины. Задачи последней быстрее развивают ее умственные способности; на ней лежит забота об общем доме, часто укрывающем род из ста с лишком человек; она изготовляет одежду из кожи и других материалов; она занимается садоводством, скотоводством, изготовлением хозяйственных орудий; она хранит, управляет, оберегает, стряпает, распределяет растительные и мясные припасы, собранные в течение года; подобно валкириям скандинавов или керам догомеровских эллинов, она сопровождает воина на поле сражения, воспламеняет его мужество, помогает ему в схватке, подбирает его, если он ранен, и ухаживает за ним». «Женщина — провидение для беззаботного и непредусмотрительного дикаря; она, мудрое и предусмотрительное существо, распоряжается его судьбой от колыбели до могилы», — заключает Лафарг. И далее дает подробную картину перехода от этого состояния к патриархату.

Когда возрастает количество и ценность материальных благ, женщина переходит в подчиненное положение; «она теряет свою независимость; вместо того чтобы оставаться в своем роде и принять мужа в дом своей матери, женщина становится предметом купли, и она, как раба, входит в дом своего мужа. Греческий язык отметил это превращение: posis — что первоначально означает хозяин, получает смысл супруга; damar — укрощенная, побежденная — становится названием супруги вместо названия despoina, хозяйки дома, госпожи, — термин, которым спартанцы, сохранившие еще пережитки матриархата, продолжали пользоваться; девушка — admes, т. е. неукрощенная». И Бахофен, и Лафарг рассматривают «Орестею» Эсхила как изображение гибели материнского права и утверждения отцовского.

Однако, если по поводу периода собственно материнского права между исследователями существует определенное единство, то во всем, что касается предшествующего периода, наиболее древнего, определенности, как было сказано, гораздо меньше. Бахофен и Морган связывают его с промискуитетом. Другие исследователи выдвигали иные модели.

В частности, Чарльз Дарвин предполагал, что в ходе конкуренции самцов за власть над женщинами первобытного стада в конце концов возникала структура, при которой один наиболее сильный самец заполучал всех самок, прогоняя прочь соперников, в том числе своих подрастающих сыновей. Разумеется, среди этих самок находились его сестры, дочери и так далее. Шотландский антрополог Джеймс Джаспер Аткинсон, который жил среди полинезийских племен и описал свои выводы в работе «Первобытный закон», вышедшей в 1903 году, идет дальше Дарвина в развитии этой модели и говорит о том, что в определенный момент изгнанные сыновья объединяются против отца-патриарха, который удалил их и лишил женщин, и убивают его. Однако после этого начинается ожесточенная конкуренция между самими убийцами, потому что каждый из них хочет занять место единоличного отца-тирана и воспроизвести прежнюю систему. И тут вступает в силу материнская любовь, которой удается сохранить тот союз братьев между собой, который позволил им сообща восстать против отца, и превратить этот союз в новую форму жизни, когда многочисленные мужчины уживаются между собой, сняв свои притязания на родственных им самок племени.

Модель Аткинсона подхватывает Фрейд. В работе «Тотем и табу» он объясняет таким коллективным отцеубийством появление тотемного животного и табу на инцест. Тотем — это определенное животное, которому племя оказывает специальное поклонение, с которым считает себя родственно связанным и по имени которого называет себя. Идея Фрейда в том, что священное тотемное животное, которое в племени запрещено убивать под угрозой страшной кары, представляет собой в мышлении первобытного человека убитого отца, против которого ранее коллективно восстали его сыновья. Чтобы установить более совершенный порядок, который основан на равенстве сыновей, чтобы не допустить падения племени в «дурную бесконечность» отцеубийства, необходим мощнейший запрет на две вещи — кровосмесительный секс, который создает конкуренцию между братьями за «ближайших» женщин, и само по себе отцеубийство. Первое есть табу на инцест, второе — табу на умерщвление тотемного животного. С этих двух табу «начинается нравственность людей», полагает Фрейд. «Братьям, если они хотели жить вместе, не оставалось ничего другого, как, быть может, преодолеть сильные непорядки, установить инцестуозный запрет, благодаря которому все они одновременно отказались от желанных женщин, ради которых они прежде всего и устранили отца», — пишет он.

При всей важности темы становления табу, которую я не имею возможности рассматривать здесь подробно, хотелось бы сосредоточить внимание на не менее важном обстоятельстве. Выдвигая совершенно иную гипотезу относительно периода, предшествующего матриархату, чем гипотеза Бахофена, Аткинсон, а вслед за ним Фрейд приводят далее этот период к тому же матриархату Бахофена. Важно, что именно женщина у Аткинсона примиряет братьев-отцеубийц. Лафарг, ссылаясь на шотландского антрополога, пишет: «Аткинсон, живший среди полинезийских племен, приписывает женщине прекращение кровосмесительных отношений между матерями и сыном, отцом и дочерью, многочисленные примеры которых сообщают нам религиозные легенды всех народов». Фрейд же, завершая описание того положения, которое возникло после формирования двух табу, говорит, что оно, должно быть, составляло «зародыш открытого Васhоfen’ом матриархального права».

Эта универсальность гипотезы о матриархате, по-видимому, связана не только с научными данными и мифологическим материалом, но и с логикой самого антропогенеза.

В цикле статей «О коммунизме и марксизме» политолог, лидер движения «Суть времени» Сергей Кургинян пишет об осуществившемся по не до конца понятной причине беспрецедентном скачке «от первобытного стада, зоологического объединения, к родовой общине, человеческому обществу». В связи с этим он подчеркивает важнейшее значение так называемой неолитической революции. Неолитическая революция определяется как переход от присваивающего хозяйства к производящему — то есть от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству. И хотя ключевые события, выражающие становление человечности, произошли гораздо раньше, еще в эпоху верхнего палеолита, — это появление орудий с деревянными рукоятями, захоронений, магических ритуалов тотемического характера, изготовление фигурок из глины и применение красок для наскальной живописи — все же именно неолитическая революция является началом цивилизации в современном смысле. По мысли Бахофена, земледелие было обеспечено существованием того строя, который он называет гинекократией и который по описанию чрезвычайно близок к аналогичному строю у Моргана и Лафарга.

Сергей Кургинян цитирует крупного советского этнолога Юрия Семенова, который пытается осмыслить, как возникло человечество. Ссылаясь на Ленина, Семенов называет первой формой существования подлинно человеческого общества «первобытную коммуну». Он пишет: «Под первобытной коммуной В. И. Ленин понимал родовую коммуну, род, что именно родовое общество он рассматривал как первую форму подлинно человеческого общества, пришедшую на смену первобытному стаду».

На основании рассмотренного нами, есть основания полагать, что формирование родовой коммуны и формирование материнского права — это один и тот же процесс. Причем при различных представлениях о периоде, предшествовавшем материнскому праву, каковы представления Бахофена и Дарвина — Аткинсона, их, безусловно, объединяет то, что женщина в этот период оказывается в социальной роли гетеры, жертвы мужского насилия.

Бахофен, напомню, называет этот период первоначальным «матриархатом Афродиты» и «гетеризмом». И соотносит изменение роли женщины при переходе от «первого» матриархата ко «второму» с изменением роли земли и ее порождений. Вот что он пишет по этому поводу:

«Мы видим противоречие между земледельческой культурой и injussa ultronea creation (диким самопроизвольным порождением), как оно открывается взгляду человека в дикой растительности матери-земли, а особенно в богатой и роскошной жизни болот. С образом последнего соединяется гетеризм женщины, тогда как с первым — строгий закон брака на принципах Деметры в сформировавшейся гинекократии. Обе ступени жизни покоятся на одном и том же фундаментальном принципе — на господстве порождающей плоти; различие между ними лежит в степени приверженности природе, которая сказывается в характере восприятия материнства. Низшие ступени принципа плоти соединяются с древнейшим периодом теллурической жизни, высшие — с более поздним, сельскохозяйственным; один усматривает воплощение своей идеи в растениях и животных влажной почвы, которые по преимуществу и пользуются божественным почитанием, другой — в колосе и посеянном зерне, которые возвышаются до священнейшего символа материнской мистерии».

Понятно, что колос и посеянное зерно — это символ земледельческой общины, в которой господствует материнское право. Сущность же болота в том, что оно фундаментально не подлежит упорядочиванию. Болото нельзя вспахать и засеять, разметить, возвести на нем здание. Женские волосы, которые обозначают буйную беспорядочную болотную растительность, являются, по Бахофену, символом гетерических практик.

В обсуждаемом нами фильме «Антихрист» фон Триер обращается к символике болота. В эпизоде, где герой убеждает супругу покинуть больницу и довериться его собственной помощи, он произносит фразу: «Ни один врач не знает о тебе больше, чем я». В этом месте показаны стебли растений в мутной воде в вазе на больничном столике, сильно напоминающие болотную растительность. Это как бы насмешка, означающая, что на самом деле ничего существенного герой про свою жену не знает.

Он смотрит на нее в этот момент как на воплощение материнства. По его мнению, перед ним женщина, которая находится в тяжелейшем горе от случайной гибели своего ребенка. И на первый взгляд, так оно и есть. Однако, как мы знаем, на деле эта мать потворствовала и даже способствовала гибели своего ребенка. По сути, гибель ребенка представляла собой определенную мистерию, в которой он должен был пасть жертвой необузданной половой страсти его матери. Она занимается сексом и не желает отвлечься на ребенка, который в этот момент залезает на подоконник, потому что она выбирает сексуальное наслаждение, а не материнство. Это кровавая мистерия раскрепощения гетеризма, как бы трансформации женщины-матери в женщину-гетеру.

Но такой же процесс происходит и в течение всей психологической работы, проводимой мужем по отношению к жене. В том и заключается главное бессилие психоанализа, что давая убедительные по внешности результаты (выявление объектов тревоги и ее постепенное преодоление), он лишь обеспечивает и усиливает глубинный процесс в психике героини, который сам не в состоянии постигнуть своими средствами и, более того, — о существовании которого даже не подозревает. Психоаналитик рационалистически отрицает то, что указывает на этот глубинный процесс — процесс умаления материнства и эмансипации проститутки. Тревога, которую он выявляет и снимает, является тревогой героини перед ее сущностью, которая в ней шевелится и должна эмансипироваться до конца. Психоанализ же предстает бессильным инструментом, невольно способствующим этому процессу.

Однако здесь возникает вопрос — а в каком смысле и в какой степени героиня является в начале описываемых в фильме событий женщиной-матерью? Что это за материнство, которое умаляется в ней в ходе происходящего? Что есть материнство для фон Триера, и шире, — для современной Европы? Присутствует ли в современном Западе хотя бы в остаточных формах, ограниченных собственно семьей, материнская природа женщины, которую показывают нам Бахофен, Морган и Лафарг, описывая эпоху материнского права?

Продолжение

Нашли ошибку? Выделите ее,
нажмите СЮДА или CTRL+ENTER