Судьба, война, поэзия

Беседа с Константином Фёдоровым, военным летчиком, ветераном войны в Чечне, добровольцем специальной военной операции, поэтом.

Окончание. Начало в № 682, 683, 684

Часть четвертая. «Судьба мне год войны дала на сдачу…»

Фёдоров: Ну, в принципе, отработал, вышел с контракта. Интересный опыт боевой приобрел плюс… опять же общение в коллективе. Растешь потихоньку внутренне. Плюс творческий задел — родились несколько стихотворений знаковых. Пришел домой, думаю — нужно заняться творчеством всерьез. А я же отслеживаю ребят, с кем учился перед этим в творческой школе Прилепина. Смотрю — у ребят дела не стоят на месте, надо и мне двигаться.

* * *

«Азарт» захлебнулся от крика в эфире,
Куда-то попали, кого-то убили.
И снова меняются цели на цели,
И жирные мины к врагам полетели.
Враги отвечают, враги не сдаются,
Враги до последнего грамотно бьются.
И рвется броня, и ломаются кости,
И кровь закипает от вспененной злости.
Опять неудача в локальной атаке,
Как просто все было на белой бумаге.
Где красные стрелы к синим прорвались.
Прорвавшись, навеки там парни остались.
Лежат, ледяной покрываются коркой.
Живые же давятся теплою водкой.
Но водка ни душу, ни тело не лечит.
Война нас безжалостно бьет и калечит.
Мы шли на «авось» и верили в чудо.
Но чудо, увы, не придет ниоткуда.
В бою побеждают умом и отвагой,
Сейчас же не видно людей за бумагой.
Непросто из мальчика сделать солдата,
Когда он в руках не держал автомата.
А сколько потерянных, брошенных судеб,
От них уже точно толку не будет.
Кто за тебя станет, Родина, биться?
Все знают прекрасно, что кровь — не водица.
Не сильно поможет нам прошлого слава,
Когда в настоящем защитников мало.
И эта война не за деньги и льготы,
Нам в мирное время хватало работы.
Останется ль наша Россия — Россией,
Столкнувшись с безжалостной подлою силой?
В войне побеждают простые солдаты,
Солдат же на бой вдохновят не награды,
А вера в страну, что их воспитала,
И Родиной, Матерью каждому стала!

(09.12.2022 г. п. Александровка, ДНР)

Корр.: А когда ты учился в упомянутой тобой творческой школе — меж контрактами?

Фёдоров: В 2024 году… Я в сентябре подписал контракт, прохожу медкомиссию, перед этим подал заявку в творческую мастерскую Захара Прилепина. Ее приняли, мою кандидатуру одобрили, и мне звонят с фонда «Защитники Отечества», говорят:

— Собирайтесь, Вам вызов пришел ехать, вашу кандидатуру утвердили.

— Да я уже на чемоданах, уже на войну собрался! (Смеется.)

Но все же получилось попасть.

Корр.: А расскажи подробнее об этой школе — что там за учеба?

Фёдоров: Мастер-классы. Там у меня пошел рост как у поэта. С серьезными издателями работали, с поэтессами. Такие девочки очень сильные, талантливые. Плюс у них именно литературное образование, мы ведь все лапотники неученые. Очень интересный опыт. И я с корабля на бал — только что на войну уезжал, а вот к ним приехал. В контракте даты просто поменяли на месяц позже. В Персияновку приезжаю, спрашивают: «Чего у тебя контракт в сентябре, а ты позже времени приехал? Так можно что ли?» (Смеется.) Дату же перенесли на октябрь.

Корр.: Получается, сперва ты съездил на эту творческую школу, а потом по контракту снова ушел на СВО?

Фёдоров: Да. Со мной парень должен был зайти, но зашел раньше немножко, в августе. А мне еще нужно было сделать операцию на челюсти, проблемы были. Вообще говорили, что нужно ждать после нее три месяца, но я говорю: «Нет, я столько ждать не буду». Челюсть долго потом восстанавливалась, но это между делом. А тот парень получает ранение при штурме — он отказался в минометку идти, там ведь атмосфера не очень хорошая была, он привык к другому. И он просто в роте оказался. Так вот, они на укреп шли, их атаковали дроны — из четверых он один выжил. С ранениями, но парень крепкий — выбрался. Я говорю:

— Ну, а что ты раньше пошел?

— Да вот, не дождался, зуда эта.

А я уже после учебы как раз в октябре захожу в батарею.

Корр.: Расскажи еще про творческую сторону твоей деятельности. Ты отучился в этой творческой школе, пошел на контракт, потом вернулся с войны — и что дальше?

Фёдоров: Привез с собой задел. Несколько работ, из которых можно цикл сделать, сборник, посвященный СВО. Патриотические вещи, немного лирики. И стал ходить по школам, по лагерям, другим учебным заведениям — своим творчеством делиться. Мысль такая была — вокруг ребята гибнут хорошие, а я ведь для чего-то живой остался. И понял, что, может быть, есть необходимость как раз поучаствовать именно в патриотическом воспитании, рассказать правду о войне. Ты знаешь, многие ребята, когда на СВО приходят, у них розовые облака, в войну втыкаются — а там… все очень сложно. Война — это грязная, тяжелая вещь. И сложно видеть в этой войне вот эти крупицы, как бриллианты: подвиг, героизм, желание Родину защищать, а не зацикливаться на огромной куче дерьма, которая это все окружает. Я у себя заметил — сначала был озлоблен. Когда первый контракт прошел, второй. А сейчас приходит понимание того, что ты выше этого становишься. Ты перестаешь злиться на власть, на страну, на людей вокруг. Есть разные моменты бытовые, но вот это внутреннее убеждение, что «ты прав, ты делаешь правильно» — с ним по-другому на все смотришь. Не то что добрее становишься, но как-то сдержаннее внутри себя.

Так-то адреналин может моментом вспылить — и пошел. Многие с этим не справляются. Потому что боевой режим — это боевой режим. Ты на пределе, настолько это твоя внутренняя агрессия тебя жжет. Твой внутренний страх — он тоже… Вот я со страхом борюсь именно агрессией, чтобы подавить его. Ты с ним живешь, но страх не должен быть тебе врагом, он должен быть помощником, помочь среагировать, еще что-то сделать. И тут же творческий опыт роль сыграл. Для меня стихи со временем стали потребностью, способом разгрузки. Иногда эмоций не хватает выразить, они тебя душат, а стихами ты раз — и выразил. Как-то было… пишу стихи, ребята подходят:

— Что делаешь?

— Да вот, стихи пишу.

Прочитал — у них слезы на глазах:

— Это ж про нас все!

Пусть там что-то где-то корявенько еще, но это наша жизнь. И смотрю — один начал писать, подходит: «Смотри, командир, я тут написал…» Ну, по-детски, конечно, наивно, но пытается. Второй…

Корр.: Для человека самого это важно, даже если для публики не особо подходит.

Фёдоров: Да-да. И получилось как вообще интересно. Есть у меня товарищ, такой харизматичный, Петруха. Веселый рыжий бородатый здоровяк. Когда его впервые увидел, подумал: «Ты откуда такой взялся, красавец?!» Так вот у него контракт раньше закончился, он со Ставрополя. Так вот он стал ходить также по школам и читать мои стихи.

* * *

Несем носилки вчетвером,
Под беспокоящим огнем.
И вот осколками огня,
Вблизи разорвана земля.
Мы дружно падаем в траву,
Роняя ношу на тропу.
От боли раненый кричит,
В висках кровь молотом стучит
Я парня видел в первый раз,
Он ничего не знал про нас,
Но чтоб он выжил, нужно встать.
Носилки с раненым поднять.
И на пределе бытия
Выходим мы из-под огня.
Все живы, раненый спасен,
И мы опять в огонь идем…

(11.06.2023 у п. Спорного, ЛНР)

И как раз сперва этому моему товарищу, что по школам ходил, предложили пойти в творческую школу — не поняли, думали, что он автор. А я тогда слыхом не слыхивал. Я тогда только пришел еще, в голове кавардак — пока себя после войны перестроишь. Он мне и говорит: «Мне тут предложили подать заявку… А я-то не автор!»

Вот я начал сам звонить, узнал, где это. В итоге получилось, что я вписался в новое сообщество ветеранское, через него послал заявку на литературную школу. После начали приглашать на мероприятия. Позвонили раз, пригласили поприсутствовать. Одно мероприятие, второе, третье. Но, честно скажу, стало потихоньку рутиной. Ходишь туда как свадебный генерал. Почитал стихи, все вроде что-то делать пообещали…

Корр.: Ты имеешь в виду встречи в колледжах, школах, вузах?

Фёдоров: Нет, если с детьми, молодежью — это все здорово, а вот когда что-то официальное на уровне города, там все много говорят, что-то обещают и… потом все это затихает.

Недавно съездил на Луганский литературный фестиваль. Честно скажу — это очень круто. Я там был от Волгограда один представитель, который стал лауреатом. Там такие сильные поэты, настолько это знаково, здорово. Я даже подошел к комиссии этой, что судит, спрашиваю: «Господи, как я попал в лауреаты? Скажите?!» Я-то свое творчество знаю, его уровень. А тут звучат такие вещи… Мне отвечают: «Простота и честность подкупили. Настолько все это ярко и прямо у Вас выражено».

* * *

Я сам себе душевной жажду порки.
И часто соглашаюсь, что не прав.
Сегодня отказался выпить водки,
Под песню от Газманова не встал.
Зачем жалеть о том, что не изменишь?
А просто выйти и принять свой бой.
И делать хорошо, что ты умеешь.
Когда в коляске без ноги другой.
И я вернусь, доделаю работу.
Мне Родина не мачеха, а мать.
Вот только жаль — накопленные годы
На молодость обратно не сменять.
Но рано мне еще сидеть в обозе.
Сил хватит навести свой автомат.
Согреть затвор дыханьем на морозе.
И под броню взять парочку гранат.
А если вдруг закончится удача,
Мы победим, пускай и без меня.
Судьба мне год войны дала на сдачу.
Потрачу до последнего рубля.

(31.05.24, написано после посещения госпиталя ветеранов)

И вот я сейчас учусь на заочном отделении одного сильного гуманитарного вуза, отправил преподавателю на анализ свои стихотворения, она говорит: «Классно. Вот вроде просто, и в то же время настолько берет за душу… Ну, спасибо!»

Но сейчас у меня немного кризис творческий, потому что на новый уровень переходишь все равно с какими-то потерями. Хочется все отбросить, сжечь, как Гоголь (смеется) — все, что до этого писал. А мне уже немало лет, если я сейчас все это выкину, что у меня останется? Ничего не останется, потому что молодость — это эмоции, это такие вещи иногда, которые потом не воспроизведешь.

Корр.: Конечно, это первичное, очень искреннее, яркое восприятие.

Фёдоров: И, ты знаешь, сейчас меня мысль такая интересная преследует, что моя война чеченская тогда не закончилась. Я там не довоевал. Я ведь прервал контракт десятилетний, потому что не вынес всего этого… Перестройки вот этой всей, экономической, капиталистической, других отношений, настолько я это жестко воспринял. А здесь я сам пошел, за мной никто не стоит: ни руководство, никто. Я вольно пришел один в чужой коллектив.

Еще есть момент, что на меня смотрят иногда особо. У людей звания «рядовой», «сержант», а тут приходит офицер на должность, естественно возникает иногда вот эта «бычка», самоутверждение. И в то же время я дослужился до… допустим, командир батареи — это майорская должность. Но когда заикнулся… «А ты, — мне говорят, — уже старый! Есть кандидат 72-го года, а ты 68-го. Нас не поймут». Я говорю: «Ребята, на командира батареи зовете на должность, а майора жмете». Так хоть к пенсии какая-то прибавка была бы, потому что у добровольцев служба в стаж не идет. А мне раньше не хватило недели, чтобы 25 календарей закрыть. Когда выслугу тебе считают, то считают по 5 лет. Не дни считают. Если у тебя к выслуге не хватило чуть-чуть, выслужил, допустим, четыре года триста дней, то тебе эти четыре года считать не будут. Округляют все в меньшую сторону. В итоге майора не получил, пенсию тоже не увеличил. Так что меркантильные интересы за счет этой войны удовлетворить не вышло (смеется). Зато получилось повоевать, себя молодым почувствовать.

Да, конечно, важно ощущение вот этого драйва войны, этот риск, ситуация, когда ты что-то решаешь, когда ты напряженно работаешь, а не сидишь как… Сейчас появилась целая плеяда военнослужащих с пассивной стратегией. Контракт заключили, туда пришли — дальше надо отсидеться. Очень неприятно. Причем они так это все делают завуалированно. «Мы же тут долго. Ты вот пришел на полгода, а мы тут год, два». А что ты делаешь? Два года сидишь. Да, ты — старожил, ребятки приходят — их на мясо, на передок, они новенькие пришли. А ты сам — что делаешь? Только получаешь зарплату? Сейчас вот эта пассивность иногда есть. Ее очень сложно сломать. Потому что лично я, к примеру, выгораю психологически, вот оттрубил полгода — очень тяжело. Надо выдохнуть, чтобы опять нормально работать. Просто чувствуешь, сам начинаешь себя тормозить.

Не знаю, может, все-таки меня опять понесет туда… Но это лето я хочу посвятить творчеству, плюс дела по хозяйству. За эти годы накопилось очень много всего. Надо стройку закончить. Дети прямо категорически против, чтобы я вновь уезжал. У младшей вообще до этого срыв был, сейчас психолог с ней работает. Тяжело это очень. Я на вещах сижу, а дочь среди ночи подходит: «Папа, тебя убьют, не езжай». У меня слезы катятся — очень тяжело.

— Сколько у тебя детей?

— Двое, дочери.

— И сколько лет младшей?

— Шестнадцать. Поэтому в этом плане все непросто. Мол, «ты для себя едешь» — и да, есть какой-то внутренний эгоизм. Почувствовать себя опять молодым, почувствовать себя частью большой силы. Потому что армейская среда мне нравится. Что ни говори… Представляешь, двадцать лет на военной пенсии. И тут я стою в строю, рядом с такими же мужиками, с оружием, получаем боевую задачу, еще что-то происходит такое. Иногда говорят с негативом: «Вот, армия, строй, муштра!» Это люди не понимают, что такое это единение, какую энергию при этом чувствуешь… Не знаю, может я в этом плане больной какой-то… Но вижу — другим тоже нравится.

Корр.: Я это прекрасно понимаю. Ощущение своей силы внутренней и общей силы.

Фёдоров: Говорят — «винтики большой машины». Да это круто! А винтик может быть с такой резьбой, что мало не покажется! Вот, помню, как мы останавливали накаты противника. Идут наемники…

Корр.: Про наемников расскажи подробнее.

Фёдоров: Хорошо. С утра был облет нашей позиции, а я, кстати, с бэпээлашниками всегда находил язык, у меня самого летное мышление. Я иногда говорю: «Ребята, мы сейчас позицию сделали — пролетите, посмотрите, где косяки». Потом прихожу к ним, они мне видео скидывают прямо на планшет. Вижу — вот тут сетка неправильно висит, тут лишняя ерунда. Пришел на позицию — тут же все исправили, пролетают опять — нормально замаскировались. И вот в очередной раз сижу. До того комбат ранение получил, вместо него начальник штаба, своеобразный мужичок. Звонит: «Тут попросили кадыровцы, срочно надо помочь!»

А кадыровцы тогда наступали. Я до этого подошел, товарищ говорит: «Вроде хотят кадыровцы пойти в штурм, но у них расчета нет подготовленного, чтобы поддержал наступление на „кишку“, на опорник хохлячий». Договорились. Но потом вроде молчание. Я свои дела делаю, у меня-то работа не стоит. Уже вторая половина дня, и тут началось: «Вот, тебя потеряли! Срочно надо, тут их зацепили!» Хорошо, что у меня квадроцикл был, я быстро передвигался. Кадыровцы успешно заняли опорник, но у них кончились боеприпасы, и в это время наемники против них пошли, зажали их в блиндаже. Мне: «Надо отработать!» Я говорю: «Да ладно, сейчас» (смеется). Приехал, отфигачили.

И вот тогда я видел работу наемников. Конечно, это… Они другие. Очень подготовленные люди, причем подготовка фундаментальная. Перемещения их, движения видны были на видео. Мне, как военному человеку ясно, что очень подготовленные люди. Это были или поляки, или немцы, как раз кадыровцев они контратаковали. Идет наш обстрел, рядом прилет — он тут же присел, куда-то ведет огонь. Но мы их отогнали, и ребята смогли отойти на свои позиции. Гордость есть от того, что там эти суперпрофессионалы — а мы тут пенсионеры пятидесятилетние против них воюем, и у нас получается.

Корр.: То есть вы какую-то серьезную разницу увидели между иностранными наемниками и обычными украинскими военнослужащими?

Фёдоров: Да. Они (наемники) мотивированные, во-первых. Во-вторых, пусть даже это профессионалы, они приехали пройти подготовку. Ты знаешь, у профессионала другое отношение к войне. Он, как шахматист, постоянно решает, какое следующее его действие. Кое-что даже по себе заметил. Вот мы группа однородная, идем на какую-то задачу. Стрессовая ситуация — дрон появляется, начинается обстрел, возникает ступор, и все ищут — кому делегировать управление, кто будет командовать? И пацаны вдруг на тебя указывают — вот этот. И ты уже чувствуешь, что ответственность на себя берешь, и в то же время мысли: «Боже, если сейчас кого-то грохнут, ты же потом, блин, себе не простишь».

И думаешь иногда: «Лучше я сам схожу в разведку». Мне комбат это на вид ставил. А трудно на себя ответственность взять, послать на риск. Были те, кто легко принимал это решение. У меня не так. И потом каждый шаг продумываешь. Если шел, спрашивал: «Ребята, кто со мной сейчас пойдет?» Потому что одному тоже очень опасно. Ты от дронов не отобьешься, где там тебя потом искать? Обычно ходили парами. Лишних тоже не надо брать, зачем рисоваться. Со мной вызывались только добровольно. Говорю: «Не уверен — не иди». Потом у них этакое негласное соревнование было — кто с командиром пойдет? (Смеется.)

Я, честно, никогда за собой этой командирской струны не замечал, а, оказывается, она все-таки есть. Военное училище, чеченский опыт. Вроде ты и вертолетчик, другая стезя, а на самом деле это не так уж важно. Мы с Чечни когда вышли, мне все снилось, что я в пехоте сражаюсь. Думал: «С чего бы это, я летчик, а тут такие сны». И вот, пожалуйста (смеется).

Корр.: Что можешь о противнике сказать? Многие все еще ожидают некоего слома. Случится ли он, или это будет бесконечный тягучий конфликт? Какое твое мнение на этот счет?

Фёдоров: Да нет, нет. Уже ресурс заканчивается людской. Я и по нашим, и по ним это вижу. Вот когда был 2022 год, 2023-й, тогда был заполненный окоп полноценный. А сейчас просто идешь километрами — тут опорник, в нем два-три человека, там опорник. Во-первых, очень опасно стало. Раньше вы два-три человека идете, тебя никто не тронет, ты можешь спокойно выдвигаться. Сейчас даже за одним идет охота такая, что несколько дронов летят.

Корр.: Людей стало меньше, а дронов стало больше.

Фёдоров: Да. Плюс от войны устали все. Реально. Они устали, мы устали. Как сейчас все выглядит? Вот представь — берут Северск. Сколько человек брали Северск? Это вполне себе серьезный город. Восемьдесят человек! В Великую Отечественную войну его брали бы 5–6 тысяч человек. Настолько другая война. Много говорят про дроны. Да, но есть и другая сторона. Сейчас личная инициатива, смекалка, удача — очень большую играют роль. Именно потому, что людей мало. Штурмовые группы какого размера? При мне «штурмы» идут, на мотоциклах три человека проехало с одной стороны, три с другой стороны — вот шесть человек штурмуют Иванодарьевку. Я думаю: «Ничего себе!» Это пример. Туда зашли, вроде выбили хохлов — а выйти назад не могут! Ни боеприпасы не подвезешь, ничего. И вот мы укрепы должны отыскать, в которые им отойти, а к ним просто так не подойдешь. Они там просидят две-три недели, когда туманы пойдут — выползут голодные, раненые. Но зато обозначили. Была ситуация, когда перед нами поселок — неизвестно чей. Надо было посмотреть — может, там хохлы, может, наши. Я спрашиваю: «А кто проведет?» «Да никто не проведет, потому что не знает». И вот мы вдвоем, два дурака, идем на передний край к этому поселку — там то ли хохлы, то ли наши, непонятно кто. Он, к тому же, в низине.

Еще о том же. Воин — это не только умеющий стрелять. Воин должен уметь обустроить свой быт. Готовить еду, укрепления делать. Потому что это универсальный боец, и в современной войне это очень важно. Когда пришел человек, умеющий только на курок нажимать — это большая проблема. Сейчас востребованы люди с большим жизненным опытом. У нас все это играло очень серьезную роль.

Корр.: Интересный феномен. Раньше все думали про войну будущего так — воевать будут одни машины, роботы, дроны, а человек будет только управлять ими. Но пока выходит так, что человек все равно остался — без него никуда. Но так как его стало все же гораздо меньше, роль его качеств, напротив, повысилась.

Фёдоров: Вот я слышал фразу, не скажу чью. Что пусть авиация и ракеты летают, супертехника воюет, но пока пехотинец собой не обозначит — территория не наша. И, что поразило, раньше серая зона — километр-два. Сейчас — восемь километров. У меня уже 82-й миномет не достает, 120-й не достает. То есть в этой зоне убивается все. Туда технику не заведешь. Мы пытались и танки использовать — сжигается техника просто моментально. Ты хоть десять раз сеткой укрой, но когда в тебя влетает пятнадцать — двадцать дронов…

Надо менять тактику. Мужики таскали с собой дробовики, а по мне это тоже неудобно — ну выстрелишь ты два раза и все. Я все-таки предпочитаю автомат.

У нас какие были ситуации. Я говорю — парни, тактика такая. Летит дрон мимо, не видит нас — мы выполняем свою задачу, нечего за ним охотиться. Потому что когда мимо пролетает, вы его не собьете никогда — мишень маленькая, сложная. Но если засекли, и летит на нас — бьемся до последнего, потому что, если он тебя заметил, начал тебя атаковать — ты от него не убежишь. Здесь только однозначно надо его сбивать. Если удалось, до запуска нового есть несколько минут, мы тут же меняем дислокацию, ищем укрытие. Потому что одно дело, когда «висит» оптика (ну, т. е. дрон-разведчик над территорией), и другое, когда ее нет. А у «камикадзе» своя оптика гораздо хуже, у них угол обзора небольшой, они могут многое не увидеть. Как было? Меня два «камикадзе» ищут, а я просто в бурьяне сажусь, оружие прижал, не ложусь, просто присел на корточки — тем более, мне небольшой рост позволяет. Они прямо в пяти метрах — «вжжжух». Это, конечно, нервы напрягает. Потом взрыв — «тадах!». Батарея у него заканчивается, и он просто сам себя подрывает. Увидел где-то противника, надо хотя бы рядом долбануть. Но это не в тебя же. Даже на расстоянии 10–15 метров вероятность, что тебя заденет, небольшая. Поэтому говорил: «Ребята, если есть возможность укрыться — укрываемся. Если нет — сбиваем вместе». Потому что, когда он уже явно на тебя заходит — прятаться поздно.

А сколько ситуаций, когда люди не выдерживают, разбегаются и погибают? По нашим видео поражения противника это тоже хорошо видно. Удивляюсь — у людей оружие, они с ним выскакивают, начинают убегать — глупость! Нужно разворачиваться и стрелять, это единственный твой шанс. Да, психологически тяжело. Страх, ступор, а потом паника. У меня обычно в этой ситуации злость — «да как же, сволочь!». И ни о чем уже не думаешь, на тебя дрон летит, как в туннеле, и ты по нему долбишь. И это срабатывало, когда мы толпой отстреливаемся. Всем говорю — кто побежит, того я сам пристрелю нахрен. Работаем серьезно.

Жаль, подтверждений (имеется в виду видеосъемка) почти не осталось. Один раз только снял, не выдержал на эмоциях, когда первый сбил. Налобной нет камеры, она дорогая, уж не стал на нее тратиться, тем более я не штурмовик. А сейчас если пойду, наверное, все-таки возьму. Потому что такие кадры. Я иногда смеюсь — сослуживцы выкладывают видео, как за нашими дроны охотятся, хоть бы выложили мое видео, как я там от них отстреливался (смеется).

А крайний раз… Расслабляться нельзя, на ПВД, на КАМАЗе ехали, прямо в кабину к нам прилетел дрон — трое раненых, контузиями отделались. Но просто повезло. Говорю — мужики, сейчас тыла нигде нет, хоть на ПВД, хоть тридцать километров до линии фронта, мы все — мишени. Маскировка, грамотные действия — нельзя расслабляться. А иду с автоматом, банальный технический рейс, старшим машины поставили. У меня уже контракт заканчивается, ну ладно, съезжу, все что-то отказались. Парни сперва: «О! С автоматом!» — на смех подняли. Говорю: «Мужики, тут тыла нет, как сейчас себя защитить, вот просто от дрона отстреляться?» В результате так и получилось. У нас на двадцать человек три автомата было, с ними и работали.

И, самое главное, индивидуально ты можешь что угодно делать, но когда ты едешь на транспорте куда-то, какая-то передислокация — будь в каске и в броне. Потому что тут мишень — автомобиль. Если ты будешь защищен, это хоть как-то тебя спасет. В общем, есть какие-то свои внутренние наработки. Где-то это прошлый армейский опыт, где-то чисто на ощущениях. Но все равно, допустим, к тем же обстрелам, к каким-то другим вещам привыкнуть навсегда нельзя. После перерыва заходишь (в зону БД) — и начинаешь дергаться сначала, вот этот мандраж снова есть. Потом уже когда организм, психика адаптируется ко всему этому — проходит. Кстати, так же и летная практика — вот ты летаешь, налетал какой-то минимум свой. В отпуск съездил, приезжаешь — тебя начинает «вывозить». Летчик после перерыва должен круги отлетать, маршрутную зону, прочее. Влетался, прочувствовал — все хорошо. Потому что навыки тоже ослабляются. Реакция, все прочее. Война тоже постоянно требует включения, практики.

Корр.: На этом, думаю, можно закончить. Константин, спасибо за очень подробный и важный рассказ.

Беседы записаны 26 декабря 2025 года и 22 марта 2026 года