Технофашизм и трансгуманизм

Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 7 августа 2026 года

Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас!

Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка!

Анна Шафран: О чем хотелось бы поговорить: тема, которая впервые прозвучала в 2020 году — ковид, локдаун, разного рода технологические новации, которые призваны были решить текущие вопросы по части столкновения с новыми угрозами и той самой новой реальностью, про которую нам так часто и много говорили, с одной стороны.

С другой стороны, мы совсем недавно столкнулись с новой темой, которая называется «технологический фашизм», и недавно опубликованным манифестом Карпа.

Еще есть новость, которая совсем недавно появилась на лентах, и если провести некоторое философское обобщение на предмет обозначенных мною тем, то получается следующее. По оценке Financial Times, объем расходов, которые собираются сделать такие компании, как Amazon, Microsoft, Google, Meta (организация, деятельность которой запрещена в РФ) в качестве капиталовложений в технологии искусственного интеллекта, достиг уже 1 трлн долларов с начала бума в этой сфере в 2023 году.

Масштаб амбиций этих технологических гигантов в области искусственного интеллекта, скорость их превращения из компаний с относительно низкими капитальными затратами в крупнейших инвесторов в физическую инфраструктуру — зашкаливает. В 2026 году 4 компании планируют в совокупности потратить 745 миллиардов долларов, и основная часть этих средств будет направлена на строительство центров обработки данных, закупку передовых чипов, обеспечение энергоинфраструктуры для искусственного интеллекта.

В связи с этим возникает вопрос относительно ближайшего и отдаленного будущего. Можно предположить, что сами компании должны обеспечить те самые инвестиции, о которых только что было сказано. Генерация огромных прибылей для инвесторов, понятное дело; лучший контроль за населением через соцрейтинг, который без продвинутого искусственного интеллекта невозможен. Здесь же можно упомянуть поиск лекарств — решение для радикального продления жизни элиты, то, что называется сегодня биохакингом.

А вот если про ту самую философскую картину, о которой я сказала выше, то получается следующее: с одной стороны — трансгуманизм, с другой стороны — технофашизм. Трансгуманизм и технофашизм XXI века по Швабу. Нам говорили еще в 2020 году и до того (просто не все замечали): «У вас ничего не будет, и вы будете счастливы». Это то самое завтра, которое готовится.

Вот давайте обсудим эту текущую картину, а также проистекающие из нее перспективы. Чего ждать?

Сергей Кургинян: Начнем с искусственного интеллекта. Я программами никогда не занимался. Я занимался телами сигарообразной формы, термоядерной энергией, теорией военных игр и много чем еще. Но у меня есть какие-то скромные-скромные заслуги перед советской математикой в области распознавания образов, решения нелинейных задач, принятия решений и так далее. Моей компетенции, наверное, все-таки хватает для того, чтобы сказать, что искусственного интеллекта пока нет. Его просто нет, это блеф. Это гигантский блеф, опирающийся на очень серьезную реальность.

Внутри этой серьезной реальности есть две или три вещи: невероятный рост скорости компьютерных вычислений — там действительно закон Мура действует, удвоение и так далее; невероятный рост памяти компьютеров; ну и рост их компактности. Это реальность, которую нельзя не признать и которая влечет за собой очень многое.

Что касается искусственного интеллекта, то либо он спрятан и я чего-то не знаю — я о «Палантире», как мне кажется, знаю почти все, — либо это грандиозный блеф, потому что никто не применяет никакую серьезную математику по отношению к этим вычислительным мощностям и этой скорости вычислений. Нет! Применяется математика XIX века, какое-нибудь решение по Байесу или что-нибудь еще. То есть верна та гипотеза, вероятность которой больше. И все.

Поэтому искусственный интеллект — это «блеск и нищета». Я же не говорю, что нет блеска, — я его подчеркнул. Есть такой закон Мура, что достижения в электронике должны удваиваться каждые два года. Это экспоненциальный рост емкости, скорости, быстродействия и всего остального. Но это все подменяется абсолютной скудностью интеллекта как такового. Это не теория сингулярности, это не какие-нибудь очень мощные области математики, в которых нелинейная логика действует или что-нибудь еще. Это «два притопа, три прихлопа» в том, что касается алгоритмов. И весь этот «Палантир» убедителен в том, что касается класса простейших задач, где надо передать компьютеру вот эти «два притопа, три прихлопа» (например, убийство людей), но не имеющий никакого отношения ни к чему, связанному с настоящим интеллектом.

Внутри всего, что происходит с этим искусственным интеллектом и огромных затрат на него, явно есть какая-то подлянка. Это бум, который должен кончиться пузырем и схлопыванием. Это какой-то экстаз, нацеленный на то, чтобы перейти в противоположную сторону — и вот там должно что-нибудь вылезти настоящее. Это моя смелая гипотеза, я этого не утверждаю на 100%. Можно крутить эту шарманку со скоростями вычислений и емкостью памяти еще очень долго, и будут какие-то результаты, никто же не спорит. Просто они к интеллекту не имеют никакого отношения.

Чтобы интеллект был искусственным, он должен быть интеллектом. А интеллекта нет. Искусственность есть. Это вот такое «кино».

А что касается трансгуманизма и всего прочего, то эта тема намного более объемная, опасная, задевающая нас, задевающая мир. Но она к искусственному интеллекту буквально никакого отношения не имеет. Только косвенно.

Ну, начну я, наверное, все-таки с Данте. Первым, кто использовал слово «трансгуманизм», был Данте. У него в «Божественной комедии», там, где он уже возносится в рай, есть слово, что он не может выразить словами это преображение его плоти и всего остального, и он хочет его назвать трансгуманным.

Затем следующий в этом смысле трансгуманист — это Бэкон, искавший эликсир жизни.

Поиски бессмертия родили целую сферу знаний, которая называлась алхимия. Люди неправильно понимают, что такое алхимия. Потому что им внушили, что главное было добыть золото. Но там же вопрос не в добыче золота. Там вопрос совершенно в другом был. Этим золотом на метафорическом языке называли новую плоть, преображение. Алхимики считали, что они человека с помощью своих методов преобразуют, что он превратится во что-то совершенно новое, обладающее новой плотью и новым разумом.

И Бэкон искал эликсир жизни для этого. А все эти нигредо, альбедо, рубедо — это три фазы перехода человека в божественное состояние.

Ничто из этого не существовало изначально на Западе. Главные алхимические поиски были алхимическими поисками даосов и индуистов. Они передавались суфиям в исламский мир, и уже от них их получали христиане. Потом они начали развивать это сами.

А дальше, конечно, если говорить в целом об этих мечтаниях, то это Фёдоров, Циолковский, Вернадский, Тейяр де Шарден и так далее.

Это огромная линия, которую нынешние трансгуманисты просто не знают. Я достаточно начитался их, и я вижу, что это персонажи в основном достаточно безграмотные. И в этом основная опасность. Их много, они очень популярны, и они эксплуатируют нынешнее невежество.

Человеку свойственно надеяться. Он смертен, он единственное существо на планете, которое живет, зная, что оно смертно, для него это невероятно тягостно. Это называется «смертная болезнь» и тому подобное. И он хочет каким-то способом это избыть, делегировать кому-то свою надежду. Можно делегировать надежду высшим силам. А можно делегировать надежду машине — так сказать, «бог из машины» (XVIII век — начинается Просвещение). А можно компьютеру. А почему нет? Кому-то же надо. Как пелось в одной песне нелюбимого мною Окуджавы, крайне популярного в советское время, «мне надо на кого-нибудь молиться». Там было про другое, но я имею в виду, что на кого-то все время надо молиться.

Анна Шафран: Итак, встает вопрос в очередной раз в XXI веке, на кого молиться рядом с ними, да?

Сергей Кургинян: Да. На машину. Зарегистрирована церковь такого Левандовски в Кремневой долине, там молятся на машину. Это натуральная церковь, она юридически зарегистрирована, у нее есть поклонники. Эта вера проникает во все руководство, баптистские и прочие учения. Она охватывает Кремниевую долину, это десятки если не церквей, то чего-то такого.

Там есть опасность выплеснуть вместе с водой и ребенка. Там есть страшная опасность, а есть какая-то вещь, которая неизбежна: люди будут хотеть избегать смерти, запретить им это нельзя. Все больший и больший рационализм уводит это стремление в сторону веры в собственные силы или веры в науку. В кого-то надо верить, да?

Наука, становясь религией, претерпевает очень опасную мутацию. Но она ее обязательно претерпит.

Мы же не собираемся от всего этого отказываться. Тогда нащупаем те точки, в которых возникает настоящая опасность. А точек-то тут две.

Первая. Если это спасение строится на основе восхождения человека, то можно объединить все русские мечтания Фёдорова, перешедшие к Циолковскому и ко всем остальным, Тейяра де Шардена, в конце концов, Вернадского с его теорией ноосферы — с тем, что и будет продолжать оставаться главным для миллиардов (или сотен миллионов) верующих. Это называется восхождение человека. Осуществляется ли оно с помощью прямого воздействия высшей божественной силы, или же оно осуществляется с помощью того, о чем говорил Фёдоров и прочие: Бог на каком-то этапе передал это человеку, он сказал: «Давай теперь сам восходи, а я буду наблюдать» — это вопрос отдельный. Но там идет комплексное восхождение человека. Если это восхождение становится капитуляцией человека перед технологией, в частности, перед машиной, и его стремление — срастить себя с машиной, а не восходить самому при помощи машины, то это чудовищное преобразование. Чудовищное!

Как только начинается скрещивание с машиной, а не использование научных открытий для восхождения человека… «Все прогрессы реакционны, если рушится человек», — писал нелюбимый мною Вознесенский. Фраза не самая глупая, правда? Тогда все, это и есть капитуляция перед машиной. Это превращение человека в машину со всеми вытекающими из этого чудовищными возможностями. И пусть они не болтают про трансгуманизм! Это дегуманизация, технологическая дегуманизация. Не надо путать! Это первое.

Второе. Это для избранных или для всех? Это так себя будут обеспечивать бессмертием некоторые суперпривилегированные слои — или это адресовано человечеству как таковому? Все восходят или восходят избранные?

Как говорили гностики, есть пневматики — избранные, полноценные люди, они восходят. Есть психики — полулюди. А есть хилики — они просто не люди, они животные. Это о таком разделении идет речь? Или речь идет о единстве рода человеческого?

Как только в это еще включаются деньги, то понятно же, куда это идет. Последняя скрепа единства человечества была, что «все умрем»: «Но знатная леди и Джуди О`Гредди во всем остальном равны», как писал Киплинг. Могила уравнивает.

А дальше уже начинаются великие открытия христианства, могу их перечислить.

То, что Христос — Сын Божий, то есть что высшее начало решило воплотиться в человека, это огромная новизна. У египетского Осириса, с которыми это обычно сравнивают, нет и в помине ничего подобного. Что Он спасает через распятие, Он приносит жертву, что Он выводит из ада и что последние станут первыми.

Все эти великие христианские открытия соединялись с неким тезисом, про который говорили отцы церкви. Один из них сказал, что если бы не сумасшедшая идея евреев о том, что человек воскреснет в теле, то нам было бы что делать без христианства, потому что есть Платон и много-много еще чего другого, чем мы можем заниматься; но евреи прельстили нас этой абсолютно сумасшедшей идеей… Это, по-моему, Иоанн Златоуст или апостол Павел. Это крупнейшие христианские авторитеты говорят.

Вот эта идея воплощения в теле — это огромный спор внутри самого христианства. Это тоже вопрос именно новизны, сокрушительной новизны христианства.

Дальше разделение на православие и католицизм. В православии нет Чистилища. Там все решения жизни не пересматриваются потом, не исправляются, не корректируются.

Ну и, конечно, соборность, то есть спасение идет индивидуальное или коллективное.

К сожалению, сейчас есть основания считать, что многие из тех, кто говорит о соборности, на самом деле представляют собой не соборность, а «разборность» в виде разборки. Но тем не менее это же есть. Симфония, цветущая сложность — это все великие идеи. Идеи в конечном итоге преображения человека, его восхождения. Они неотменяемы как мечта. Кому дается это воплощение — отдельный вопрос. Но это же гуманистично.

При всех очень многих вопросах моих к коммунистам, главный состоит в том, что они проиграли. Причем если они руководили Великой Отечественной войной и всем прочим блистательно, то проиграли-то они позорно… Была такая книга — «Блеск и нищета куртизанок». Так вот, я могу сказать: «блеск и нищета коммунизма». Да, блеск-то есть, но нищету тоже нельзя снять с повестки дня. И если ее снять, то возникнет какое-то такое экстатическое «назад-назад», которое так же опасно, как «вперед-вперед». Мы сейчас находимся в такой ловушке, что экстазы бессмысленны.

Эти идеи нового человека и нового гуманизма были на задворках коммунистической идеологии, но их никто не отменял. Они существовали. Моя мать, видный советский литературовед, участвовала в монографии «Литература и новый человек».

Вопрос о том, восходит ли человек, нельзя оторвать от этого. Если он не восходит, он будет нисходить — и это ад. Самое страшное, что было отменено вместе с коммунизмом, это восхождение, Человек с большой буквы. Иоанн Павел II сказал, что «на обломках коммунизма мы построили цивилизацию смерти». Это же правда. Это не вопрос о блеске и нищете данной идеологии. Это вопрос о том, что именно на ее обломках было построено. И мы видим — что.

А цивилизация смерти долго жить не может. Она либо уничтожит себя в припадке страшного отчаяния. Перед ним будет «спасение» в наркотиках и в чем-то еще, а потом уничтожение. Либо она что-то найдет.

Анна Шафран: Цивилизация смерти. А если цивилизация смерти, то получается, это тупик — или что? И какова мысль наших оппонентов?

Сергей Кургинян: Например, наш режиссер известный — Марлен Хуциев, в своих фильмах «Мне 20 лет» (или «Застава Ильича» это еще называлось) и потом «Июльский дождь» — он же говорил, как советское поколение, уже четвертое после поколения революционеров, прагматиков, сражавшихся в Великой Отечественной войне, и реформаторов, — оно загнивало не от недостатка денег и развлечений, а от этой самой смертной болезни. Про которую говорил еще Кьеркегор, о которой много говорили Ницше и Достоевский. С ней же что-то надо делать в ХХI веке.

«Что ж человек?  — спрашивает Блок. — За ревом стали, в огне, в пороховом дыму, какие огненные дали открылись взору твоему?» Перед этим, про XIX век говоря, он говорит:

А человек? — Он жил безвольно:
Не он — машины, города…

То есть если мы не ответим на вопрос, что с человеком, то дело будет плохо. А есть попытка не ответить. И пока мы идем следом за азами Запада — за азами Запада! — эта попытка будет доминировать в политикуме нашей страны с губительными последствиями. Абсолютно губительными!

Я уже вспоминал мою мать. Она вдруг мне сказала, когда я был совсем еще молод: «Ты знаешь, началась новая поговорка такая среди литературоведов, философов, что человек человеку рыба».

Я говорю: «Что такое, мам, в чем дело?»

Она говорит: «Ну говорят так, что раньше было две идеи: человек человеку друг, товарищ и брат (коммунистическая) и человек человеку волк (Homo homini lupus est). А потом Михаил Шолохов на съезде партии открыл, что человек человеку рыба».

Я говорю: «Как?»

Она говорит: «А он просто говорил о рыбе в реке Дон, а о человеке не говорил вообще».

Понятно? Так теперь человек человеку криптовалюта. Человек человеку цифра. Есть осужденная нами программа будущего ООН, где ни слова о человеке. И мы противопоставили ей Казанский форум, наше рассуждение и так далее. Но я что-то там тоже ничего о человеке не нахожу. Я нахожу про криптовалюту, про цифровые технологии, еще про что-то. А с человеком-то что? Когда так не хотят говорить о человеке, что это значит? Что в доме повешенного не говорят о веревке?

А я с конца 1980-х годов из уст академиков — советников Горбачёва — слышал, что вид хомо сапиенс — это сухая ветвь на древе эволюции, древе жизни, что эту ветвь надо отсечь. Я это не сегодня услышал и не из уст малограмотных представителей Кремниевой долины. И Вы, может быть, знаете, что в 1980-е годы встретились советские и американские (и в целом западные) представители мыслей о будущем человечества в Эссалене и там что-то «перетирали», и так и не стало особо известно, что это была за конвергенция, как она была связана с чем-то другим.

У меня есть такой опыт. Я был руководителем драмкружка в любимом мной Геологоразведочном институте. Вдруг подходит какая-то женщина в ситцевом халатике, в стоптанных туфлях, — лаборантка музея, и говорит: «Вот мы партком убедили, что надо справить достойно юбилей такого-то ученого. Вот тексты, вы же драмкружок МГРИ, ну поставьте нам какой-нибудь спектакль или какой-нибудь монтаж на эту тему. Это очень хороший человек…» — называет человека «Левочка, наш Левочка, наш Левочка». Я читаю. Это чисто трансгуманизм:

Но души предков следует хранить
Все, вопреки законам мироздания,
Поэтому назначены мы жить,
Поэтому в нас родилось сознанье
Бессмертия…

— и так далее и тому подобное. Стихи средние. А это какие-нибудь 1980-е годы, начало, советская эпоха, еще перестройкой не пахнет. Я говорю председателю профкома — женщине, такой уже совершенно православной, экстатической: «Смотри, что там написано».

Она: «Я только что из паломничества приехала, какой еще Лева? Отменим, запрещаем».

Хорошо. А я и не хотел это делать, я какой-то спектакль ставил.

Внезапно вызывает меня ректор. Не помню, он был членом ЦК, пару раз в жизни он перед нами выступал. Ректор — бледный. И говорит: «Ты можешь этот монтаж поставить за один день?»

Я говорю: «А что, надо?»

Он говорит: «Жизнь и смерть, как надо!»

Я говорю: «А профком?»

Говорит: «Идут они вальсом! Вопрос жизни и смерти».

Я говорю: «Ну, аудиторию на ночь дадите нам работать — поставим».

«Ладно, к 7 часам».

Ну, я большинство стихов читал сам, по текстам просто. Кто-то пел песни какие-нибудь и тому подобное. Естественно, сделали монтаж. А куда денешься? Ты же при МГРИ.

Прихожу к ректору, а у него к кабинету красная дорожка выложена. Первый и последний раз в жизни моего любимого института я видел красную дорожку к кабинету! Он ходит, нервничает… Отличный мужик, замечательный человек, воевавший, самоотверженный, заботящийся о студентах. Он ходит нервно по кабинету, подходит к окну, стоит: «Побудь со мной».

Я вижу: приезжают с шуршанием ЗИЛы и «Чайки» к подъезду главного корпуса (тогда это было напротив Кремля). Из ЗИЛов и «Чаек» выходят академики и члены президиума академии, академики-секретари, все в возрасте, идут по красной дорожке, а он бежит им навстречу.

Дальше они разговаривают, смотрят монтаж в главной аудитории, говорят: «Как замечательно поставили, мы рекомендуем другим вузам». Уезжают, ректор отирает пот, а та женщина в стоптанных туфлях и синем сатиновом халате говорит: «Ну вот, мы Левушкин юбилей отметили, эти сволочи утерлись. И так и будет!»

Я что-то рассказываю?

Напротив третьего корпуса моего вуза была мемориальная квартира великого химика, академика Зелинского. Ho знаете ли Вы, что при Сталине академик Зелинский, который, конечно, Сталину был важен по противогазам и многому другому, собирал алхимическую аппаратуру? И Сталин этому никоим образом не сопротивлялся.

Теперь перейдем к главным вещам, которые сейчас имеют решающее значение. Мы же это уже не вернем… Пока я был младшим научным сотрудником, без степени, я получал 105 рублей. Это было очень мало. Как только я защищался, я получал 195 рублей. Если я стал бы старшим научным сотрудником, получал бы, я не помню, 300 c чем-то. Если защищал докторскую — 500 рублей и отдел. А больше почти никто не получал.

Страна находилась в ситуации, когда настоящим каналом вертикальной мобильности был научный интеллект. Это сопровождалось каким-нибудь Граниным, потом, правда, написавшим отвратительные вещи, но написавшим перед этим «Иду на грозу»: «Эй вы, люди, знаете ли вы, что вас ждет? А я знаю, я только что оттуда!» Это был экстаз науки.

Что-то физики в почете.
Что-то лирики в загоне.
Дело не в простом расчете,
Дело в мировом законе.

Все эти бури, споры, бессмысленные и не слишком, хорошо свидетельствовали о том, какой уровень образовательный был у этой группы, особенно уровень гуманитарный. Но это же все было.

И все понимали, что для того, чтобы научно-технический прогресс развивался так, как надо, чтобы не проиграть американцам, — а тогда он не значил так много, как теперь, когда мы входим в новую военную эру, где эта техника решает все, — тогда понимали, что нужна почва, на которой это вырастет. И гигантские миллиарды были вложены в академические города Пущино, Протвино, Черноголовку. Лаврентьев очень бился с этим в Сибири, Дальний Восток… везде. Зачем? Чтобы на этой почве особой совместной жизни научного сословия, особого какого-то духовного подъема, на этой почве все вырастало бы быстрее.

Что это погубило? Кондовая идеология, которую эта среда уже отторгала, а развития идеологии не было. И до перестройки мой театр «На досках» должен был стать передвижным театром академцентров, и там насаждать развитие идеологии, а не ее крах. Но уже было поздно. Уже они вкусили от краха, эти технократические идиоты, которых потом ликвидировали… Безграмотные мудрецы!

Вторая черта этого — это, конечно, были физмат-школы, где культивировалась ложная избранность вместе с нехорошими вещами. Отвечаю, уже в советскую эпоху я в такой вечерней школе пробыл и понял, какая это пакость. Я их послал очень грубо и не стал переходить в дневную. Потом встречал одного из таких избранных — он работал техником на компьютере, а я уже был кандидатом наук. Избранность — мерзкая штука.

Стругацкие, которые эту избранность подогревали по рекомендации Комитета госбезопасности, этот дух «анти» в академгородах — это и есть куски нашей действительности.

Можно сказать: «Мы проиграли». А Кремниевая долина — тоже проиграла? А какая разница? Это же все то же самое. Это же они у нас наукограды копировали. Вся разница заключается в том, что в эти самые академцентры не без помощи нашей госбезопасности насаждалась чудовищная, идиотская, рыночно-капиталистическая тупейшая модель. И они ее хавали, со всей своей избранностью.

А там, в Кремниевой долине, насаждаются трансгуманистические религии. Хотим ждать, когда их будут насаждать здесь? Скажут: «Негде». Да, негде, мои дорогие, но никто не отменяет закон «трех А», в котором мы живем.

Первое «А» — это аномия, кризис ценностей.

Второе «А» — это атомизация, предельная индивидуализация, «будь за себя», отсутствие командного духа и какой бы то ни было синергии.

И третье «А» — это атрофия, то есть депрессия, низкая жизненная энергия.

Мы живем в этом. И для того, чтобы из этого выйти, нужны не открытия, нужна почва, из которой вырастут растения под названием открытия. Экологи говорят, что можно заниматься ростом сельскохозяйственной продукции, интенсификацией за счет уничтожения почвы, а можно заниматься заботой о почве, чтобы что-то выросло как следует.

Сейчас ключевая проблема после всего этого рыночно-фридмановского безумия и либерального идиотизма именно в этом! Именно в том, чтобы была почва. Еще вопрос, как ее создавать и восстанавливать. Я говорю с Вами из места, где я пытаюсь что-то в этом смысле делать, — и что-то вырастает. Но ведь мы на пороге новой военной эры, где техника будет значить еще больше.

Так значит: будут ли сращивать человека с техническими изделиями, Бостромом, Левандовски? Все… Это бесконечное количество церквей Кремниевой долины… Она уже там, и плевать ей на то, чему там молится или не молится то американское население, которое для нее ничего не значит.

Главная идея всего этого избранничества и сращивания заключается в том, что все это — для избранных. Все остальные, если они не нужны, экономически неэффективны, должны быть просто уничтожены. Не сокращение вдвое, как этого хотят консервативные круги Лондона, чтобы слуги появились и чистые реки, а полная ликвидация всего, кроме избранной касты, и создание технических людей по Хаксли.

Говорится, что первый, кто применил термин «трансгуманизм», это Олдос Хаксли. Но это неверно. Не он первый. Процесс можно сдвинуть в сторону восхождения человека с использованием возможностей науки, а можно сдвинуть в сторону подчинения человека науке и соединения с техникой, буквально симбиозом — антропоробот. И обе дороги ведут туда. А по сравнению с этим любой Гитлер — цветочки. Это совсем другое. Это ужас, который даже не могут постигнуть до конца, потому что считают, что болтовни много. А это не болтовня!

Искусственный интеллект будет. Не сейчас, так через 20 лет. Как говорят мои знакомые, геном пока расшифровали не так, чтобы использовать генную инженерию на всю катушку. Но когда расшифруют досконально, то мало не покажется.

Мы идем к концу человечества, к концу вида хомо сапиенс, и мы придем туда, если мы не обеспечим восхождение человека.

Ко мне приезжают люди и говорят: «Вот займитесь вместе с такими-то диагностикой математической, технической мыслительных возможностей оперативного мышления. Вот уже в Великобритании это делают, и мы хотим делать». Я говорю: «А вы понимаете, что кроме оперативного есть глубинное, стратегическое?»

И дальше возникает вопрос, что многое сосредоточено в мозге, но ведь во всем теле оно тоже сосредоточено.

А дальше вопрос: оно с информационными полями мировыми не связано? Оно замыкается в человеке?

И дальше еще вопрос: а синергия, когда многие начинают мыслить синхронно, существует или нет? А я знаю, что существует. Есть этот Солярис, и он мыслит совершенно иначе.

Мы не можем повторять технократическо-идиотские, техногуманистические заделы этой идиотской, как все там, Кремниевой долины. Если мы не отреагируем на это по-своему, то она нас задавит, потому что она поняла, что без особой религии, «как без воды — ни туды, и ни сюды», что все надо взращивать в религиозном формате. И создала жуткий коктейль, которому в течение 20 лет будут подчинены все крупные церкви, их отодвинут на обочину.

Если же мы хотим восхождения человека, — а русские этого хотели всегда, — то надо отделить Фёдорова, Вернадского и даже Тейяра де Шардена от техно-, транс- якобы «гуманизма» и сказать, что трансгуманизм — это дегуманизация. А вышеперечисленные мечтали о восхождении человека.

Кто это делал тысячелетиями и передавал своими методами на Запад? Конечно, Восток. Конечно, Восток всегда считал, что нужно исследовать и исследовать возможности человека. Запад говорил: «Проглотите таблетку — и спасетесь». Восток говорил: напрягите все свои центры, исступленно работайте над самопреображением, объединитесь с другими, найдите связь с информационными полями — и тогда это сделаете.

Говорят иногда: всякая трансформация — это масоны. А Пушкин, «Пророк» — это масоны? А преображение плоти Господней — это масоны?

Значит, вопрос заключается в том, что все это началось, между прочим, еще у кроманьонцев некими посвящениями в охотники, когда масоны, как говорят религиозные люди Востока, «не были еще даже частицей мысли птицы Ка». То есть их не было даже в зародыше, а это все уже было. И мы шли этим путем. Такие они, Луначарский и большевики, другие… Какое это имеет значение по отношению к главному — к фанатической любви к технике, электрификации и ГОЭЛРО? И к тому, что Луначарский (об этом мне говорили люди, которые с ним работали, близкие знакомые) кричал поэтам, писателям, художникам: «Творцы, у вас еще 20 лет, когда вы впереди, когда вы умнее других. Но подождите, мы выпустим первых наших школьников, и там самый низкоорганизованный из них будет интеллектом выше Гёте». Волосы развеваются, глаза горят… Ленин говорил Горькому: «А если не это, зачем же мы все делали?» Не сделали…

Кстати говоря, люди, наверное, не понимают, что из мальчиков 1922 года рождения назад вернулся один из класса, 3% вернулось из этого поколения. Мы этим выиграли войну. Так что еще вообще-то до конца даже неизвестно, что бы было. Но, конечно, это все задушили.

Но следует понять, что не будем восходить — во-первых, будем нисходить, а во-вторых, задавят. Это будет такой геноцид русских, что дальше некуда. И копировать все нам поздно. Копировать мейнстримы и бежать за западной цивилизацией — это самоубиться. И говорить, что мы будем такие традиционные-традиционные, нас развитие больше не интересует, мы хороводы будем водить — это тоже самоубиться. И говорить, что мы атомные бомбы взорвем, и все исчезнет, и мира не будет — это самоубиться.

Нам нужен прорыв антропологический, объединяющий высшие религиозные идеи с идеями светского гуманизма, молившегося на восхождение человека так же, как гуманизм религиозный. Нельзя повторять слово «гуманизм» с ухмылкой. Сколько бы в нем ни было фигни, никуда идея восхождения человека не исчезнет.

Этот симбиоз двух гуманизмов необходим. Он должен быть новым. И все смотрят на Россию, потому что она еще может ответить на трансгуманизм. Но если здесь будут кудахтать по поводу того, как все хорошо придумали Левандовски и прочие со своими церквями трансгуманизма, элита будет кудахтать про это и про личное бессмертие, а массы будут погружаться в отчаяние, то страны не будет.

Вызов огромен. Мы сейчас сконцентрировались на ближайших вызовах, а следующие уже подходят. Три года пройдут вот так — закроем глаза, откроем, и они прошли уже. А Трамп будет избираться когда? Еще раньше. А потом выборы президента у нас. Нам нужно собрать мозги в кучку и двигаться туда.

Не о философии тут идет речь. А если хотите, об антропософии, или как ее еще угодно назвать, теософии. О том, как человека учить пользоваться своими собственными скрытыми ресурсами — они огромны. Человек, перекладывая — не знаю, что… кирпичи с места на место, или даже складывая из них стенку, — задействует в лучшем случае полпроцента своих резервных возможностей. Действительно непонятно, зачем эти резервные возможности, если он так мало их задействует. Значит, его возможности надо раскрыть, его потенциалы. Да, они связаны с телом, да, так или иначе они устремлены в эту идею преображения.

Наука отняла у нас целостность, пусть она нам ее вернет. Давным-давно был так называемый биофидбэк, когда человек — человек! — смотрел на экран осциллографа или чего-нибудь и пытался изменить кривую. И менял — а потом говорили: это кривая давления, или это кривая снабжения крови кислородом, или еще какая-нибудь такая же кривая. Это называется биологическая обратная связь. Это уже прошли, проехали давным-давно, я упоминаю это просто как пример.

Если мы не займемся почвой, то есть восстановлением ценностной эффективности, которая не может быть при разрыве исторической целостности своего народа… Нельзя оставить черную дыру в 70 лет, надо соединить…

Если мы не займемся новой коллективностью, как мы ей занимались…

Если мы не займемся подъемом жизненной энергии, которая падает и падает… Какая демография при таком падении жизненной энергии? Я вас умоляю! Это люди, а не коровы! Я каждый раз, когда слышу разговор наших политиков о преодолении демографического кризиса, чувствую, как это прагматическое сознание приравнивает человека к корове или не знаю к кому. Лучше коровники, лучше пища, не так случку проводить… А это — человек! И вы мимо проблемы любви и жизненной энергии не пройдете, если хотите чего-нибудь добиться. Или — Хаксли.

Поэтому сейчас вопрос заключается в следующем. Кремниевая долина развивает этот омерзительный трансгуманизм как сращивание с машиной — не как использование машины для резервных возможностей, а как сращивание, подчинение машине, которая, естественно, безэмоциональна.

В машинных языках нет метафоры. И никогда не будет. Метафора есть только в человеческом языке. Попытка машинизировать, цифровизировать язык отнимает метафору. А значит, все творчество. Творчества не будет без соединения правого и левого полушарий, машина — это только левое.

Значит, наша задача — использовать машину, следить за ней, применять ее, но ставку сделать на Человека, на новую почву, новое восхождение, соединяющее все высшие мечтания, которыми всегда жила Россия, с тем, что сейчас является ответом на вызов трансгуманизма, то есть фактически на вызов гораздо худших видов фашизма, чем гитлеровский.

Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за это обстоятельное погружение. Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени» был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». До новых встреч!