Веретено

Спектакль «Колыбель» театра «На досках», 26 октября 2024 года

Это не рецензия, их написание — задача для знатоков. Я обычный зритель, участник диалога, многомерного диалога со спектаклем. В памяти разворачивается эта мерность, вытягивается нитью, проникает сквозь картины, то нанизывая их как бумажки на иголку, то раскладывая в виде круга, то широко раскидывая обрывки.

Это просто попытка упорядочить движение мысли сквозь образы, сложить смыслы по-новому, убедиться, что ничего не потерялось, добавить новые связи.

И начать это движение хочу с самой сердцевины, с оси, к которой все должно прийти, но сейчас она будет началом. В основе лежит нравственный выбор. Уже кажется скучным, школьно-урочным? И хорошо, прямой, незатейливый вид веретена не мешает вращению, загадки и краски — в свиваемой нити.

Первая загадка — это объекты, между которыми осуществляется выбор. Привычно видеть две стороны выбора, две части: да—нет, правильно—не правильно, добро—зло. Но вдруг зло распадается на два вида.

Один вид бесом закручивает события реальности, это зло грубое, грязное, то буйное, как бандитская шайка, то коварно-насмешливое, как кривляющийся Мефистофель, то похотливо-жадное безликое, тянущее липкие лапы к чистому и светлому.

Это, как ни странно, знакомое зло, так называл его Гамлет, пугая стремлением к злу незнакомому. А вот это самое незнакомое зло спектакль выводит из тени, отрывает от скудной синонимичности слову «неизвестность» и дает ему образ, указывает на его свойства, направление действия. И даже исторические координаты.

Метафизические сны. Это сон, только сон, унесший наше сознание из привычной действительности. И в этом сне зло обретает голос. Оно жалуется, что его обычному, бесовскому бытию все равно не чужды ожоги света, когда-то касавшегося его на заре времен. Даже во мраке изнанки мира этот след жизни еще тлеет, и его чует, корчась, зло другого рода.

Оно никогда не касалось света. Оно запредельно — за пределами жизни, которая вторглась в его чертоги, ожгла светом, притеснила своим бытием. И тогда всколыхнулась в нем беспредельная ненависть, черным протуберанцем поднялся вихрь его воли, зажглась его жажда — уничтожить все, что называется бытием, светом и жизнью. Не извратить, присвоить и высосать, как стремится зло обычное, а уничтожить, прекратить ненавистное бытие всего. И спектакль дал ему имя: антижизнь.

О мирах, лежащих за пределами привычной действительности, когда-то размышлял Платон. Его знаменитая метафора, сравнивающая наш мир с пещерой, на стенах которой движутся тени, отбрасываемые из мира иного, так загадочна и знаменита, что о ее трактовках можно писать тома. А спектакль включает Платона в число действующих идей и лиц. И это подход к еще одной загадке.

Загадка звучит так: о чем не сказал Платон? О, это не простая нить ложится на веретено. Потому что Платон рассуждал не только о светлом мире, где пребывают эйдосы — прообразы всех вещей, воплощенных в этом мире.

В своих последних диалогах «Тимей» и «Критий» он рассказал о загадочной стране Атлантиде. Когда-то это могучее государство, завоевывая все новые страны, натолкнулось на сопротивление и было остановлено героизмом древних жителей Афин. Об этом поведал Тимей, внук Тимея, родственника Солона, услышавшего эту историю из уст жреца саисского храма богини Нейт. Это реальное содержание произведения Платона, дошедшее до наших дней.

А далее сон, метафизический сон, снова раскрывает крыла. Погибшая Атлантида имела множество колоний: в Южной Америке, в Африке и Европе. Эти колонии не погибли в катастрофе, следы некой древней культуры сохранились и изучаются, почему бы им не быть осколками именно Атлантиды? Значит, крохи этой культуры могли остаться, распылиться по странам и континентам. Тысячелетия скрывают от нас эту тайну. От нас. Но жрецы храма, посвященного очень древней богине, Нейт, культ которой пришел в Египет из Ливии, древней африканской страны, явно могли знать несколько больше, чем поведали Солону. Храмовые мистерии, жреческая преемственность, обет молчания для посвященных — все это могло скрывать знания, не давая им угаснуть в потоке проносящихся тысячелетий. Тайну прикосновения к древнейшей силе, предвечной тьме.

Диалоги Платона — и источник представления об эйдосах, и источник знания об Атлантиде, данного со ссылкой на саисский храм. Возможно ли, что, рассказав о мире, в котором пребывают светлые эйдосы, основа бытия, он умолчал о возможности проникновения туда сил антибытийственных, антижизни, предвечной тьмы, сопрягаемой с образом Нейт, носящей также имя Великой Матери? Сон верит в такую возможность. Вторжение тьмы, его приближающаяся опасность раскручивает действие спектакля.

В саисском храме долго гостила героиня романа И. Ефремова — Таис Афинская. Историческая фантастичность этого романа — в путешествии по лабиринтам древности с факелом современных представлений об идеальном пути развития мира. Об идеальном пути развития — без ссылки на догматы материализма, и это в 1972 году. Что побудило автора так рисковать, выходить на конфронтацию? Что-то в то время вилось, клубилось вокруг этих тем, неявно, подспудно, будоражило мысль.

Роман рассказывает и о служении прекрасному, о его значении для жизни народа, его создавшего. Удар по идеальному — описана исторически достоверная роль Таис Афинской в сожжении Персеполиса, — и два варианта трактовки этого события: народ, не знающий своего прекрасного, слаб и беспомощен, но народ, потерявший его и помнящий о потерянном, неостановим на пути к возвращению утраченного.

Сила идеального, прекрасного — вершина треугольника, в центре которого вертится стрелка нравственного выбора. Но что принесет этот выбор тем, кто сделает его в мире распоясавшегося зла?

От романа Ефремова нить выводит к персонажам нашей реальности, прокол времени и пространства соединяется ею, и встреча на заседании общества любителей научной фантастики связывает не только советскую действительность с миром древней Эллады, но и двух человек, встреча которых стала началом их любви. Девушка, в своем докладе догадавшаяся сопоставить храм в городе Саиссе с диалогами Платона, и молодой человек, оказавшийся способным оценить красоту и девушки, и идеи.

Свою дочь они назвали Таис.

Как хочется вытеснить, выкинуть из памяти ощущения того времени, которое мы сейчас обозначаем как «девяностые». Разгул беспросветного мрака, низости и алчности, крушение всего цельного и сложного, ничтожность человеческой жизни, продажность и подлость во всем… Это только слова, которые ничего не скажут человеку, этого не пережившему.

Тьма накрыла жизнь и этой семьи. Потеряна связь с отцом, работавшим над чем-то секретным. Мать и дочь вовлечены в бесовские козни, так как именно стремление к идеальному, тонкому примагничивает антагониста, беса, жаждущего не просто уничтожения, но унижения, поругания, полного падения того, кто смеет не загасить светоч в его мире, мире вышедшего на поверхность инферно.

Теперь мы следуем за нитью кругами ада. Вот первый пройден — бандиты посрамлены, жертва сама изувечила себя, выйдя из фокуса их интересов. Но круг второй начинает затягивать ее дочь, Таис. В мире разврата и вседозволенности расти чистой и одинокой — это выбор трусливого гниения нереализованности, — или шаг в бездну, которая манит видимостью жизни, но сжирает и обессмысливает это вместилище скотских удовольствий.

К той же точке действия спектакля движут круги ада и другого человека, адская воронка закружила и свела в одной точке падающих. Удачливый клерк, юноша умный, образованный, и потому с невероятным успехом проворачивавший грязные дела владельцев банка — именно он встретился на пути Таис, обнял, поцеловал, — и шагнул в окно. Два падения в одной точке, и ни одно не завершилось удачно: нечаянная любовь останавливает Таис, а попытка самоубийства только искалечила Тимея.

Тимей. Это имя уже встречалось, когда нить вела нас, рассказывая о Платоне. До сих пор мы видели в картине реальности столкновение светлого начала с обычной тьмой. Но теперь в кружении веретена начала виться черная нить. Мир светлых эйдосов Платона дает сделать и еще один вывод: воздействовать на вещи этого мира можно через их эйдосы в мире ином, невидимом. Философы Платона не просто созерцают причины вещей, они воздействуют на них и через это управляют реальностью. Сейчас мы назвали бы их магами, а не философами.

И кто-то, одержимый овладеть таким умением, посвятил этому жизнь и сына. Это отец злосчастного Тимея, библиотекарь, человек, обожавший свое собрание редчайших книг. Мы прощаемся с ним в огне сгорающей библиотеки, чтобы встретить его прошедшим ступени посвящения адептом предвечной тьмы.

Поскольку мы следуем за нитью, а не извивами сюжета, то вынырнем из него и посмотрим, что же позволяет удержать, защитить светлый выбор.

Любой из темных выборов защиты не требует, это воронка, яма, падение. Есть еще вариант якобы не-выбора. Его называют кто как: мещанством, обывательством, филистерством, в общем, возможностью остаться человеком маленьким. Но это успокоительная иллюзия. Обыватель похож на зеркальную пленку, которая с одной стороны отражает яркий свет (вредная сказка), а другой стороной крепко-накрепко приклеена к поверхности тьмы (прагматизм).

А светлый выбор не прост. Он требует действия, и опора его, и защита, и признаки — это любовь, жертва и служение. В спектакле мать жертвует собой, дочь посвящает себя любви, женщина-спецагент выбирает служение. И все они действуют не логично и прагматично, а основываясь на какой-то иной, высшей правде: любовь к человеку изувеченному остается любовью, служение разрушенному государству остается служением. Будто над утраченным сияет вечный и неразрушимый его образ, как эйдос. Не оно ли есть то прекрасное, память о котором делает неудержимым народ, который стремится вернуть разрушенное?

Обычное зло не в силах уничтожить то, что хранит свой образ в надмирном свете. Но именно к разрушению образов, идей, эйдосов стремится то, второе, иномирное зло. Оно заставляет своих приспешников издеваться над любовью, вытравлять в себе свет, освобождение жертвой менять на вечность рабства — и все ради того, чтобы уничтожить саму суть прекрасного, пробраться в святая святых — и плач стоит в Эдеме об эйдосах, отданных на пожрание алчной тьме…

…Темный служитель знает толк в пытках, его силе невозможно противостоять, никакая выучка не спасет самого совершенного агента. И вдруг огонь пронизывает позвоночник жертвы, палач воет в бессилии, тьма отступает. Человек, вместилище и проводник особого, прометеевского огня — он и есть тот самый, пятый, элемент, на латыни «квинтэссенция»? Вот на веретено легла еще одна загадка спектакля.

Откуда мы это знаем, этот огонь и прекрасное в нем? Узнаём в героях, в истории, в музыке, в литературе? Почему мы, такие разные, чуем этот свет в самые мрачные времена, даже когда непроглядная тьма вокруг или удушающая серость?

Последняя загадка спектакля — колыбель.

Колыбель — это начало начал, место вхождения новорожденного в новый для него мир, восприятия самых первых, глубинных знаний о мире, того таинственного кода, который делает каждого из нас не просто биологическим организмом, а человеком, сопричастным человечеству во всей его полноте, народу, семье, пространству и времени истории.

Но было когда-то начало в этом мире и для тьмы, которая из запредельных далей пробиралась внутрь бытия, искала форму. Не была ли колыбелью, введшей эту особую тьму в ткань жизни, та самая древняя Атлантида?

«Да, колыбель моя была в библиотеке…» — строка Бодлера, и в ней ему звучали голоса, и между ними выбор сделан, выбрана судьба. Библиотеки, книги, знания — те колыбели, которые должны быть хранимы и чтимы, через них передают те неведомые голоса эстафету и тем, кто пройдет через боль за прекрасными снами, и тем, кто коварно и твердо ринется в пучину зла.

Спектакль выводит образы людей глубоких книжных знаний, обладателей и знатоков редких книг. Одни торгуют ими, невольно и вольно способствуя разгулу тьмы, а другие хранят книги в простой избе-читальне для всех входящих в жизнь, давая шанс герою встретить судьбу, человечеству отстоять бытие. Колыбель одна, пути разные.

Но иногда внутри звучит особый камертон, который заставляет делать однозначный выбор.

Послушайте его, он так знакомо откликается на песню: «Не для меня…» И века, лица и души прошедших и идущих поколений отсвет особого огня сплетает неразъединимо любовью к жизни, служением и самоотречением.