Гюнтер Андерс и проблема образования в эпоху необузданных технологий

Достоинства ИИ впечатляют многих. Он пишет статьи, рисует картины, «сочиняет» музыку, довольно точно диагностирует болезни, управляет инфраструктурами, транспортом и военными машинами. Нужно ли удерживать школьников и студентов от соблазна воспользоваться его «услугами»? Несмотря на то, что очень многие родители и педагоги отвечают «конечно, да!», система невозмутимо продолжает поощрять его внедрение.

С родителями согласны в этом вопросе многие специалисты, считающие большие языковые модели, то есть наиболее известную и доступную для простых пользователей технологию ИИ, всего лишь «компилятором чужих мыслей». Его называют «словесным калькулятором», «синтаксическим попугаем», «генератором правдоподобного бреда». Однако «магия» ИИ завораживает все больше людей. Опасность того, что в итоге не человек окажется хозяином ИИ, а ИИ подчинит себе человека, — уже вполне реальна.

Для поиска выхода необходимо выйти за рамки обсуждений конкретных разработок в сфере ИИ последних десятилетий. Корень проблемы находится в отношениях человека с технологиями как таковыми. Иначе не понять, почему весь мир сходит с ума от «словесных калькуляторов» до такой степени, чтобы открыто размышлять о замене ими полноценных специалистов. Именно о замене, а не об их использовании как вспомогательного инструмента. Необходимо понять, что собственно «магия» ИИ совершает с человеком, с его внутренней сущностью.

Вопрос имеет на самом деле антропологический характер. Откуда такое порабощение машиной? Откуда взгляд на человека как существо, оказавшееся менее способным к развитию в сравнении с собственными технологиями, и чем этот подход грозит человечеству? Углубиться в эту тему нам поможет знакомство с творчеством немецкого философа и писателя Гюнтера Андерса (1902–1992).

Андерс и философия технологии

На разрыв между технологическими возможностями и развитием самого человека обращали внимание многие мыслители XX века. Иногда этот разрыв упоминается как эффект антропотехнических ножниц, как культурное отставание, как эволюционное расхождение. Однако, несмотря на актуальность этого вопроса, развернутых работ на эту тему очень мало.

Первым, кто заговорил об этом разрыве, был, по-видимому, польско-американский ученый Альфред Коржибский (1879–1950). Согласно Коржибскому, хотя человечество сумело создать мощнейшее оружие на основе сложнейших научных теорий, в сфере этики, политики и межчеловеческих отношений оно осталось на примитивном уровне. Коржибский постулировал, что наука и технология развиваются экспоненциально, а человечество — лишь в арифметической прогрессии.

Другие работы рассматривали этот разрыв через призму теории системной сложности. Таковы, в частности, работы 1980-х годов американского специалиста по менеджменту Тома Питерса. В своей книге «В поисках совершенства» Питерс, занимаясь анализом деятельности предприятий, наткнулся на эту проблему и быстро вошел в пантеон бизнес-гуру. Он выявил, что технократическая сложность требует совершенно иного масштаба инвестиций в человеческий фактор, в первую очередь в сфере менеджмента. Если таких инвестиций нет, то организация начинает разрушаться под весом собственной технологической сложности.

И все же ни Коржибский, ни Питерс до конца не определили причину этого разрыва и его значение для человечества. В этот вопрос по-настоящему пытался проникнуть лишь один мыслитель — немецкий философ Гюнтер Андерс.

Андерс родился в немецко-еврейской семье; его родители, Вильям и Клара Штерн, были основателями детской психологии, ввели понятие «дифференциальной психологии» и «психологии личности». Отец создал концепцию интеллектуального коэффициента, которая позднее легла в основу известного теста IQ Альфреда Бине. Сам Гюнтер был двоюродным братом философа Вальтера Беньямина, учился у Гуссерля и Хайдеггера, был знаком и общался практически со всеми основателями Франкфуртской школы философии. Однако даже среди философов его работы о разрыве между человеком и технологиями были мало кому известны. Андерс был «неудобным» и поэтому сильно недооцененным философом. Радикальность его критики вызывала неприятие у коллег, журналистов, редакторов.

Несмотря на его близость к Франкфуртской школе, его главные работы до сих пор не полностью переведены на английский. Например, полная английская версия его основной работы «Устарелость Человека» (Die Antiquiertheit des Menschen) была опубликована лишь 23 декабря 2025 года в переводе Джона Кристофера Мюллера.

А когда он писал на английском, его отказывались печатать. Со своей первой женой — теоретиком «тоталитаризма» Ханной Арендт — он расстался письменно, прожив несколько лет в разлуке. Вся англоязычная философская наука де факто препятствовала публикации его работ. Сегодня об этом говорится открыто, но в те времена табу было негласным.

У Андерса не было академической должности. В 1930 году он закончил свою диссертацию на получение профессорской должности на тему «Философские исследования музыкальных ситуаций» (Philosophische Untersuchungen über musikalische Situationen). Однако из-за негативного вмешательства Адорно, а также ограниченности научного руководителя Андерса Пауля Тиллиха в вопросах музыки статус профессора ему тогда получить не удалось.

Отсутствие академической должности стало для Андерса существенной проблемой после его возвращения в Австрию по окончании войны. В глазах тогдашнего университетского сообщества он был никем. Газеты отказывались его печатать, а попытки устроиться в Венский университет постоянно терпели неудачу. В конце концов он стал свободным писателем, зарабатывая на жизнь в качестве переводчика, сценариста на радио и литературного критика.

Его стиль можно назвать «философией случая», или «импрессионистической философией», поскольку на масштабные проблемы он обычно выходил через частные случаи и наблюдения. Главным предметом его размышлений были катастрофы Освенцима и Хиросимы, а ключевой темой исследования — негативные последствия разрыва между технологическим и человеческим развитием.

Свою основную работу «Устарелость человека» Андерс написал в 1956 году. Первый том вышел с подзаголовком «О душе в эпоху второй промышленной революции». Второй том вышел четверть века спустя, в 1980 году, с подзаголовком «О разрушении жизни в эпоху третьей промышленной революции». Задержку выхода второй книги Андерс объяснял тем, что сущность описанного им «технократического государства» сложилась «окончательно и бесповоротно».

Вскоре после публикации первого тома ему предложили стать профессором в Свободном университете в Берлине, но Андерсу это уже было не нужно. Даже в конце жизни, в 1992 году, он отклонил предложение Венского университета о почетной профессуре. Андерс укрепился в убеждении, что для сохранения смысла своего существования философия должна обратиться к насущным проблемам настоящего и будущего, что невозможно в пределах академических рамок.

Фокусировка на современности позволила ему глубоко проанализировать взаимодействие человека и технологии, в первую очередь в негативном ракурсе. Одна из его основополагающих мыслей заключалась в констатации неспособности человека вообразить в полной мере последствия созданных им технологий. Эту проблему он описывал всесторонне, выявляя с точностью и бескомпромиссностью разные ее аспекты.

Это противоречило как тотально господствовавшей вере в технологический прогресс, которую в те времена еще никто не ставил под сомнение, так и аналитической философии, господствующей в англосаксонском мире. «Неуместность» миропонимания Андерса была особо ярко видна на фоне представлений о «всеблагом» технологическом прогрессе, которые тогда господствовали во всех слоях общества.

Андерс не без внутренней гордости принял статус аутсайдера, поскольку понимал, что подлинную критику масштабных общественных процессов невозможно было вести, будучи членом академического истеблишмента. Соответственно, в университетской среде Андерса многие откровенно опасались, ибо любая связь с ним ставила под угрозу репутацию: можно было мгновенно получить клеймо луддита, бесплодного романтика или просто отсталого ретрограда.

Впрочем, Андерс своим стилем философского мышления сознательно провоцировал подобное отношение к себе.

Во-первых, часто он писал крайне вызывающе. Читателю необходимо было «устоять» перед его радикальностью, чтобы без предубеждения оценить его мысли. Во-вторых, он работал на стыке дисциплин, охватывая необычайно широкий трансдисциплинарный горизонт: от социологии до истории, от системной критики до музыкальной теории, от феноменологии до теологии и герменевтики, от медицины до медийных технологий. В-третьих, свои идеи он излагал в форме эссе. Книги Андерса представляют собой тщательно продуманную последовательность из таких эссе, каждое из которых предстает как вариация на центральную тему книги. Этот метод естественно вытекал из его феноменологического метода, но плохо сочетался с господствующим стилем университетской философии. В то время, когда все интеллектуалы занимались извечным расщеплением интеллектуальной материи, Андерс связывал множество фрагментов повседневной жизни в цельную картину, ставящую читателя лицом к лицу с осязаемой реальностью вскрываемого им кризиса.

Сегодня ситуация сильно меняется. Постоянное отставание человечества от технологических возможностей стало сегодня осознаваться почти всеми, это, вероятно, и повлияло на некое возрождение интереса к Андерсу. Например, в 2023 году вышла книга американского профессора Бабетты Бабич «Философия технологии Гюнтера Андерса». В ней она доказывает, что относительная безвестность Андерса была не случайностью, а результатом целенаправленной кампании против него и его идей.

Среди немцев, обратившихся к трудам Андерса, необходимо отметить Конрада Пауля Лиссманна. Будучи много лет председателем Международного сообщества Гюнтера Андерса, он напрямую связал его философию с проблемой образования. Другие авторы, как например, Кристофер Джон Мюллер в своей книге «Прометеизм: технология, цифровая культура и устарелость человека», используют мысли Андерса для критики современного трансгуманизма.

Прометеевский разрыв как вызов роду Homo sapiens

Итак, в чем же философское ви́дение Андерсом проблемы несоответствия между технологическими способностями человека и всеми остальными его качествами? Андерс назвал это понимание философией расхождения (Diskrepanz Philosophie). Оно не вписывается полностью ни в феноменологию, ни в экзистенциализм, ни в критическую теорию, ни в какой-либо иной философский подход. Его краеугольным камнем является «факт ежедневного роста асинхронности человека с продуцируемым им миром», иначе — «прометеевский разрыв».

Это несоответствие было видно и раньше. Например, Андерс отмечает, что в марксизме оно отражалось в понятии разницы в темпах развития между уровнями «базиса» и «надстройки». Но там оно было только подмечено, не более того. Андерс пишет во введении к «Устарелости человека»: «Помимо рассматриваемого в марксизме различия между производственными отношениями и („идеологическими“) теориями существует, например, разрыв между деланием и представлением; между поступком и чувством; между сознанием и совестью; и, наконец, и прежде всего, между искусственно созданными устройствами и телом человека».

Андерс видит в прометеевском разрыве категорический сдвиг в человеческом существовании, когда сила наших рук и наша способность действовать (Tun) фундаментально превзошли способность наших сердец чувствовать (Fühlen) и наших умов предвидеть (Vorstellen). Это приводит к совершенно новым проблемам. Например, по Андерсу, современный человек может спланировать и осуществить уничтожение целых городов с помощью одной бомбы, но мало кто может представить себе и прочувствовать реальный результат и последствия. Эмоциональные способности человека остаются на «рудиментарной стадии домашнего работника», в то время как техническое производство достигло титанических масштабов. Поэтому человек становится «меньше самого себя» и оказывается «слепым к апокалипсису».

Это все не может не привести к тому, что человек начинает комплексовать по поводу собственной биологической природы. Ведь ее нельзя с легкостью исправить или улучшить, как машину. Такая ситуация способствует возникновению новой категории стыда — «стыда человека перед „унизительно“ высоким качеством [созданных им] изделий», стыда за то, что он всего лишь рожден («natum esse»), а не изготовлен («fabricatum esse»). Андерс назвал его прометеевским стыдом.

Некоторый «стыд» за биологическое рождение постоянно присутствовал в истории человечества. Моисей был найден в корзине, а Иисус был непорочно зачат от Святого духа. Негодование по поводу эволюционной теории Дарвина, согласно Андерсу, это отголосок того, что люди не хотели «происходить от других существ».

Буржуазная революция также продолжила традицию «очернения» natum esse. Здесь отказ от рожденности приобретает морально-политический смысл, поскольку «высокое происхождение» было источником привилегий, а «низкое» — источником бесправия. Желание быть «сделанным» — в смысле сделанным самим собой (self-made man) — это заявка на автономность человека и гражданина, а также созданного им государства. Однако этот изначально позитивный смысл продержался недолго. Его затмил прометеевский стыд.

Если Ницше констатировал смерть бога, то Андерс констатирует, что место божественной необходимости и незыблемой истины заняла технология. Вещи, продукты, системы — вот что заключает в себе сакральную ценность. Человек со своим «несовершенным» биологическим происхождением, своей невоспроизводимостью и неустранимой смертностью оказывается обречен и «бесполезен» (в том качестве, в каком «полезен» технологический продукт).

Андерс пишет: «Мы уже не можем говорить, что в нашей исторической ситуации есть среди прочего и техника. Вместо этого мы должны говорить: „техника“ стала миром, в котором разворачивается история, или, иначе говоря, техника стала субъектом истории, с которой мы теперь только „сосуществуем“.

Андерс называет это расхождение «прометеевским» не случайно. Он напрямую отсылает к истокам западной метафизики — к той версии мифа о Прометее, которая изложена в платоновском диалоге «Протагор».

Если в трагедиях Эсхила Прометей — это титан, воплощающий образ человеколюбия, творческого начала духовного возрастания и свободы, то у Платона (устами Протагора) он низведен до роли просто дарителя «голой» технологии. Он дает людям огонь и ремёсла (techne) лишь как средство выживания, но не способен дать им мудрость и искусство справедливости (politike), которые остаются прерогативой Зевса.

Философия Андерса — это летопись катастрофы. Он демонстрирует, что в мире, где техника окончательно отсечена от этики (как у Протагора), человек неизбежно становится «антикварным» (таков точный перевод названия его главного труда «Die Antiquiertheit des Menschen» — «Устарелость человека»). Андерс видел, что наши чувства и воображение больше не способны постигнуть ужас созданных нами же творений. Главным примером, образом катастрофы для него стала атомная бомба. Он посвятил жизнь тому, чтобы заставить нас хотя бы попытаться осознать этот разрыв.

Он понимал, что этот путь разделения — ловушка, но сознательно решил пройти его до конца, чтобы продемонстрировать фатальный финал. Андерс видел, что западная цивилизация уже сделала свой выбор, и повернуть время вспять невозможно.

В этом мире действует уже иной моральный императив: «Что возможно, то и должно» (Das Gekonnte ist das Gesollte). Этот принцип выражает триумф технологической возможности над моральными соображениями, фактически ликвидируя традиционные этические рамки и человека как субъекта истории. По мнению Андерса, история в этом смысле закончилась в 1945 году.

Таким образом, вместо человека субъектом желания и требования становится сама машина. Устройство (Gerät) требует, чтобы ему было предоставлено все необходимое для его максимально эффективного функционирования. Мощность и потенциал устройства рассматриваются как нечто священное, а его сдерживание оценивается как безнравственность. Если бы Андерс был жив, он, несомненно, привел бы в качестве примера Питера Тиля, который приравнял любые попытки сдерживания ИИ к действию Антихриста.

Андерс выдвигает формулу: habere (иметь) тождественно adhibere (использовать), а esse (быть) тождественно adhiberi (быть использованным). Эта принудительность встроена в логику самой технологии.

Как отмечает Андерс, сумма специализированной добросовестности может привести к самому чудовищному отсутствию совести. Для работника труд (Arbeit) является фундаментально моральным, но цель и результат труда считаются «морально нейтральными». Следствием этого является то, что сосредоточенность на целях заменяется на производство все большего количества средств (Mittel). Единственный способ существовать в этих условиях — это продолжать бесконечно производить. Этот процесс работает благодаря плавному функционированию и тотальной эффективности машинного мира, делая этическое сопротивление реакционным, бесполезным и, в рамках существования прометеевского разрыва, невозможным.

Понятно, говорит Андерс, что человек во многом рождается «недоделанным» и «незавершенным». В отличие от животного он не полностью детерминирован биологически. Вся его жизнь — это процесс становления. На протяжении истории каждая культура, каждая цивилизация была, по сути, «проектом» — коллективным усилием по определению того, чем Человек может и должен быть: «…человечество пыталось компенсировать свою неопределенность посредством добровольно принятых на себя обязательств; вновь и вновь закреплять себя в социальном и психологическом плане; постоянно создавать из себя нечто новое; становиться чем-то таким, чем оно «от природы» не являлось…»

И чтобы реализовать себя, человеку всегда были необходимы технологии — от первых орудий труда до письма, до индустриальных машин. Но этот процесс требует обдумывания и времени, которого у нас больше нет. Машина действует мгновенно и глобально, радикализуя нашу практику («делание») до такой скорости, что человеческое сознание и моральное воображение оказываются не в силах «догнать» последствия собственного технического прогресса.

Из этого вытекает концепция Homo materia (человек-материал) — одно из самых мрачных прозрений Андерса. Люди больше не рассматриваются как субъекты, а превращаются в сырье для промышленных, биологических и технологических процессов. Историческое зарождение этой трансформации Андерс видел в Освенциме, где, как он утверждает, жертвы не просто «умирали» в традиционном смысле. Трупы «производились» и при этом извлекались их материальные составляющие — такие как волосы, жир и золотые зубы.

В условиях Третьей промышленной революции статус Homo materia развивается дальше, в условиях передовой биотехнологии, включая возможности клонирования и генетических манипуляций.

Человек-материал сводится до роли творения, переставая быть творцом, и ценность его существования сильно проблематизируется. В этом ракурсе высказанный однажды в России отказ от формирования человека-творца через образование приобретает особенно зловещее значение.

Философию Гюнтера Андерса породило чисто западное опьянение прогрессом, обернувшееся варварством Освенцима и Хиросимы. Но в сегодняшнем безграничном развитии есть еще и онтология — способ бытия, в котором человеку отведена роль «устаревшего» придатка. Нынешнее человечество стоит перед лицом одного и того же прометеевского разрыва и кажущегося совершенства технологий.

С одной стороны, сам Андерс постулировал, что единственное «естественное» в людях — это их «незавершенность» и необходимость изобретать технологии, делающие возможным существование общества. С другой стороны, само технологическое развитие «обогнало» человека. Поиск выхода сегодня — это вопрос нашего будущего. Концептуальная схема Андерса может сыграть значительную роль в полноценном осмыслении ситуации и всех факторов стоящего перед нами вызова.

Без принципиально нового и массового подхода к образованию выбраться из ловушки будет невозможно. ИИ может выдать результат, но он не может стать кем-то. У него нет детства, через которое он проходит свой путь становления. У него нет биологического тела, нет родных и близких, нет чувств, нет истории, нет мечты, нет цели. Он мертв и не воскреснет, ибо изначально бездушен. Образование — это сложный, мучительный и одновременно радостный процесс роста и синтеза. Нужно отказаться от его замены на «менеджмент» знаний и компетенций. Соблазн отдать этот труд нейросети — это соблазн капитулировать перед собственной «устарелостью».

Если образование — это просто умение быстро находить и комбинировать информацию, то ИИ уже победил. В этой логике он всегда будет компетентнее живого учащегося или как минимум более убедительным в своей мнимой компетенции, которую учащийся не будет считать нужным, да и не сможет проверить (и реальные примеры этого мы уже встречаем на каждом шагу). Машина, дающая идеально верные ответы, опасна — если человек отдает мышление ей на откуп, теряя возможность поиска нового, преодолевая собственные ошибки и разочарования. Внедрение «цифровой образовательной среды» и сведение обучения к натаскиванию на «правильный ответ» по типу ЕГЭ — это не прогресс. Это подчинение машине, отказ от собственного развития и раскручивание спирали деградации — человеческой, а следовательно, социальной, технологической и прочей, что неминуемо приведет нас на путь катастрофы. Ибо это путь к обессмысливанию существования человека и человечества как такового.

Задача учителя сегодня — не конкурировать с ИИ, а заразить стремлением к развитию. Научить радости изобретения, преодоления трудностей и открытия ранее неведомого. Живое общение должно еще в большей степени, чем раньше, явиться стержнем образования. Фокус должен сместиться на человека, на то, чтобы обеспечить взрывной рост человеческих возможностей и компенсировать тем самым эффект «ножниц». Только так может открыться путь к иной модели взаимодействия с технологиями.

Технологии займут положенное им место, когда мы вспомним образ Прометея, явленный нам Эсхилом, — образ бога, преисполненного любви к человеку и веры в него. Бога, вдохнувшего в самого человека (а не в технологии) потенциал мощного духовного и творческого развития и готового ради того, чтобы этот потенциал был реализован, пойти на вечные муки. И сейчас, когда мир оказался на грани катастрофы, когда созданные нами технологии способны либо уничтожить нас в считанные секунды, либо окончательно поработить, задача развития духовного и творческого потенциала человека становится главной задачей человечества.