Вхожденческое болото

Недавно искренне уважаемый мною Александр Андреевич Проханов сказал, что нам нужна не мобилизация резервистов, а мобилизационный проект сталинского типа. В принципе, я с ним полностью согласен, но с существенной, как мне представляется, поправкой на качество нашей постсоветской жизни, порожденного этой жизнью общества и очень многого другого.

Предлагаю обсудить то, что я называю такой поправкой.

Начну с обычной мобилизации.

Обычная военная мобилизация — это призыв на военную службу определенного количества военнообязанного гражданского населения, которое тем самым вовлекается в собственно военную деятельность.

Такая мобилизация у нас давно обсуждается и в принципе достаточно легко осуществима. Конечно, определенная часть военнообязанных постарается сделать то, что в просторечии именуется «откосить». Но я не уверен, что откосить захочет и сможет серьезная часть мобилизованных. Большинство из них придет на призывные пункты. Кто-то, что называется, на автомате, а кто-то — из искренних патриотических побуждений.

Что произойдет со всеми пришедшими в военкоматы затем, как их будут превращать в полноценный военный контингент — вопрос отдельный.

Приведу мнение бывшего профессионального военного, являющегося в настоящее время депутатом Государственной думы. Генерал-лейтенант запаса Андрей Викторович Гурулёв в своем недавнем интервью каналу «Царьград», сказав вначале о том, что армия покрывает свои потребности контрактниками, которым «платят хорошие деньги», далее отверг идею массовой мобилизации еще и по другой причине, которую он описал следующим образом:

«Есть второй момент. Ну хорошо, мы с вами отмобилизуем миллион народу. <…> Ну дальше что? Их надо одеть, обуть, научить, дать технику, оружие, ну и так далее, и тому подобное. Сегодня промышленность готова к этому? Ну, война — это не только линия боевого соприкосновения. Война — это состояние экономики страны, которая сегодня обеспечивает Вооруженные силы».

Позволю себе дополнить авторитетное мнение Андрея Викторовича своими суждениями более общего плана: не готова не только промышленность или экономика. Неготовность носит, по моему убеждению, гораздо более общий характер.

Не готова к этому вхожденческая политическая система.

Не готово к этому вхожденческое общество.

Не готова к этому вся выстроенная вхожденческая вертикаль управления.

Не готово к этому все нынешнее вхожденческое бытие.

В постсоветский период, как я уже неоднократно говорил, Российскую Федерацию выстраивали под задачу вхождения в западный мир. И сумели худо-бедно выстроить именно под данное целевое задание. О чем, кстати, неоднократно говорил глава государства, сообщивший обществу о том, что лично он сделал все возможное для реализации именно такого сценария.

16 июня 2001 года в Любляне проходит совместная пресс-конференция президента Российской Федерации В. В. Путина и президента Соединенных Штатов Америки Дж. Буша. На конференции президентам России и США было задано много острых вопросов.

В том числе двум президентам был задан вопрос: «Можно ли доверять России?». Путин на этот вопрос отвечать не стал, переадресовав его Бушу. А Буш сказал свое знаменитое: «Я посмотрел в глаза этому человеку и увидел, что это человек прямой и достойный того, чтобы мы ему верили. Мы провели очень хороший диалог с ним. И я сумел ощутить его душу. Этот человек принес лучшее для своей страны».

Но я сейчас вспомнил о тогдашней пресс-конференции не в связи с высказываниями Буша об увиденной душе главы российского государства, а в связи с тем, что в ответ на утверждение Буша о необходимости расширения НАТО и адресованное Путину предложение изложить свою позицию, Путин ответил следующее:

«Сейчас изложу. Я вам сейчас зачитаю недавно рассекреченные документы. Собственно говоря, это было в печати уже давно, но сопроводительные документы были секретными в свое время. Написано: „копия рассекречена“, а было „совершено секретно“. Это нота советского правительства от 1954 года, направленная странам — участницам НАТО. Здесь написано следующее: „Руководствуясь неизменными принципами своей миролюбивой внешней политики и стремясь к уменьшению напряженности в международных отношениях, советское правительство выражает готовность рассмотреть совместно с заинтересованными правительствами вопрос об участии СССР в Северо-Атлантическом договоре“.

А вот ответ: «Советское правительство предложило… Предложения — такие-то — сопровождались расширением Атлантического пакта путем присоединения Советского Союза к Североатлантическому договору. Нет необходимости подчеркивать совершенно нереалистический характер такого предложения»…

Я где-то год назад, примерно, отвечал на вопрос о том, возможно ли, чтобы Россия как-то присоединилась к НАТО. Я сказал: а почему бы и нет? И сразу же бывший госсекретарь США г-жа М. Олбрайт, находясь где-то в командировке в Европе, сказала: «Ну, это сейчас не обсуждается».

Вы понимаете, дело в том, что мы не относимся к НАТО как к враждебной организации. Конечно, нет. И я очень благодарен президенту Соединенных Штатов, что наконец-то с территории США прозвучали эти слова. Для нас это очень важно. Это дорогого стоит, когда президент великой державы говорит о том, что он хочет видеть Россию в качестве партнера, а может быть, в качестве союзника. Это дорогого стоит, повторяю.

Но, если это так, тогда мы задаемся вопросом: это военная организация или нет? Военная. Нас там видеть не хотят? Не хотят. Она движется к нашим границам? Движется. Зачем?

Вот что лежит в основе нашей позиции, а не непринятие НАТО как таковой, как организации. Но я думаю, что с учетом очень позитивного настроя, который у нас сегодня сложился во взаимоотношениях с президентом США, это тоже может быть предметом отдельного разговора, поскольку, вы знаете, Россия сотрудничает с НАТО, есть у нас постоянно действующий Договор, СПС. Есть другие инструменты. Я бы полагал, что и по этому направлению нет необходимости нагнетать обстановку».

Проходит 22 года. 21 февраля 2022 года, то есть за три дня до начала СВО, президент России Владимир Путин в обращении к гражданам России сообщает следующее:

«В 2000 году во время визита в Москву… президента США Билла Клинтона я спросил его, как Америка отнесется к тому, чтобы принять Россию в НАТО… Реакция на мой вопрос была весьма сдержанной».

Президент РФ отметил также, что всех подробностей беседы раскрывать не будет. Он подчеркнул, что отторгали и отторгают предложение Кремля о вхождении в НАТО (а значит, и в целом в западное сообщество) именно те, кто официально руководит Западом, и что их отказы от рассмотрения данного вопроса вполне определенным образом свидетельствуют о враждебности по отношению к России и блока НАТО, и Запада в целом.

Путин подчеркнул также, что желание Запада ввести в НАТО Украину, превратив ее в некую анти-Россию, — это вызов, на который надо ответить.

Обращаю здесь внимание на то, что справедливые слова президента России о необходимости ответа на очень опасный вызов Запада вновь и вновь дополняются тезисом о том, что Россия очень хочет войти в Запад полностью, в том числе и стать частью НАТО.

То есть все время имеет место некая формулировка, излагаемая мною своим языком, но явным образом озвучиваемая нашим высшим руководством раз за разом: «Они, гады эти западные, нас в себя включить не хотят, но, если бы хотели, то мы бы — с превеликим удовольствием. И если они опомнятся, то почему бы нет? Они, конечно, не опомнятся, но мы сделаем все, чтобы их вразумить».

Эту формулировку я и называю вхожденческой. И, как свидетельствуют приведенные мной примеры (а их, поверьте, гораздо больше), она представляет собой некую константу на интервале времени 1954–2022 годы.

Есть соблазн в том, чтобы связать разворачивание подобного вхожденческого намерения, сочетаемого и с Карибским кризисом, и со многим другим, с постсталинским периодом. Мол, умер Иосиф Виссарионович, и сразу же стала оживать эта вхожденческая пагуба, пусть поначалу и риторическая.

Отчасти это так, но лишь отчасти. Потому что Сталин отнюдь не отвергал предложение Рузвельта о том, чтобы план Маршалла осуществлялся не по отношению к Европе, а по отношению к СССР. Такой разворот был возможен, и не осуществился он в том числе в связи со смертью Рузвельта. Причем о том, что Рузвельт был убит, говорили очень серьезные люди.

Мой покойный отец приехал в Москву из глухой кавказской деревни. Получил высшее образование, воевал и в Финскую, и в Великую Отечественную. Закончил Великую Отечественную войну в 1945 году под Кёнингсбергом, получив тяжелую контузию. Окончил аспирантуру, стал в итоге профессором, доктором исторических наук, заведующим кафедрой новой и новейшей истории Московского областного педагогического института.

В круг его ближайших друзей входили и очень видные американисты, у которых были крайне влиятельные и компетентные старшие товарищи. Именно эти старшие товарищи, а не досужие конспирологи, настаивали на том, что Рузвельта убили, и перечисляли тех, кто замыслил и осуществил это убийство.

Так что имеет место очень долгоиграющая история с попытками ввести СССР в западную цивилизацию на крайне обязательных и далекоидущих основах. И нельзя сказать, что Сталин был категорически против этого. Просто у него были смутные надежды на Рузвельта. А после смерти Рузвельта он понял, что шансы на ответственное и равноправное соединение с Западом строго равны нулю.

Однако советская элита продолжала мечтать именно о таких отношениях с Западом. Мечтала она о них и перед началом сталинского надрыва, имя которого «коллективизация плюс индустриализация». Только тогда советская элита надеялась на мировую революцию, в рамках которой ей окажет помощь победивший пролетариат Великобритании, Франции и Германии.

И лишь после того, как эти надежды развеялись под давлением объективной реальности, возник сталинский проект о построении социализма в отдельно взятой стране. И этот проект, предполагающий чудовищный надрыв коллективизации и индустриализации, был принят советской элитой в каком-то смысле именно потому, что надежда на правильное, то есть коммунистическое, вхождение Советской России в западную цивилизацию, ставшую коммунистической, слишком явным образом продемонстрировала свою несостоятельность. Было бы иначе — расстреляли бы не Каменева и Зиновьева с Бухариным, а Сталина.

Но даже в условиях очевидного краха надежд на слияние коммунистической России с коммунистическим Западом мобилизационный проект Сталина, он же — коллективизация, индустриализация и культурная революция — принимался с глубокой неохотой. И потому, что требовал избыточного надрыва, который в случае его неуспешности обернулся бы крахом страны и уничтожением партии, и потому, что партия исповедовала марксизм, а, согласно марксизму, социализм в отсталой России мог быть построен только с опорой на победу пролетариата в передовых странах.

Определенные надежды оставались на то, что фашизм как крайняя форма капиталистической реакции породит пролетарские восстания в передовых западных странах, и потому к фашизму надо подходить диалектически (с одной стороны — страшная гадость, а с другой стороны — а ну как эта гадость станет горьким лекарством для западных пролетариев).

В итоге сталинский мобилизационный проект был принят и осуществлен. Возникла новая страна, сумевшая победить фашизм и превратиться в настоящую сверхдержаву (никогда до победы над фашизмом наша страна не могла даже помыслить о полном долговременном контроле над Восточной Европой, включая Берлин, и о триумфе коммунизма в Азии).

Но коммунистический азиатский триумф, он же — создание Китайской народной республики, вскоре обернулся (всецело по вине Хрущёва и Ко) крайне напряженными отношениями с маоистским Китаем, а на Западе пришлось расстаться с упованиями на дружественные коммунистические режимы в высокоразвитых западных странах.

Но и тогда идея вхождения СССР в западную цивилизацию не отменилась, лишь получила новую окраску. Она же — так называемая конвергенция. Мол, западный капитализм приобретает социальный характер и приближается к социализму, а нашему социализму нужна рыночность. Так почему бы не сойтись в некой средней точке?

Поняв, что с этой самой конвергенцией такой же облом, как и с мировой коммунистической революцией, советская элита отнюдь не отказалась от вхожденчества как такового. Она просто стала разминать третий по счету вхожденческий проект. Первым был коммунистический, «мирореволюционный, земшарный», второй был конвергентным, а третий…

Третьим стал проект перехода СССР от социализма к капитализму и вхождения в Запад на основе этого перехода.

Я уже сказал о том, что мой отец заведовал кафедрой новой и новейшей истории Московского областного пединститута (МОПИ) и что у него было много друзей с весьма продвинутой компетенцией. Осталось добавить, что именно в институты типа МОПИ шли достаточно высокие чины КГБ СССР с тем, чтобы получать так называемые «поплавки», то есть значки о гражданском высшем образовании или кандидатские степени.

Получались эти «поплавки» и степени, конечно, заочно. И у отца таких заочников было немало.

Среди них был заместитель председателя КГБ СССР, Герой социалистического труда Семен Кузьмич Цвигун. Разговоры отца с его заочными аспирантами и его коллегами из разряда тех, про что сказано, что многие знания умножают скорбь, производили на меня в детстве очень глубокое впечатление. Да и сам отец никоим образом не собирался лишать меня возможности знакомиться с происходящим не по материалам газеты «Правда».

Вкратце — определенная часть тогдашней элиты КГБ СССР молилась на Андропова и его учителя Куусинена, считавших, что надо войти в западную цивилизацию, пусть и уподобившись западным странам. То есть развалив Союз, сымитировав политическую демократию и капиталистическую рыночную экономику. Далее говорилось: «А когда войдем — американцы уйдут из Европы, потому что у них исчезнет роль спасителя от советской угрозы. И вот тут-то мы вздохнем полной грудью».

Скажете, не велись такие разговоры в 1970-е годы? Ох как велись.

Последнего председателя КГБ Владимира Александровича Крючкова я до развала Советского Союза видел только на заседаниях Политбюро, которые вел Янаев (Горбачёв такие заседания полностью игнорировал).

Но после выхода Владимира Александровича из тюрьмы, где он оказался по делу о ГКЧП, мы очень подружились. Он стал моим советником, с большим интересом включился в нашу аналитическую деятельность — международную, конечно, прежде всего, но и не только. За многие годы дружбы он мне многое рассказал по поводу вхожденчества во всех его модификациях.

И то, что он рассказывал в 1990-е и 2000-е, полностью совпадало с тем, о чем говорили мой отец и его друзья двадцатью-тридцатью годами ранее.

Итак, вхожденчество.

В одном из разговоров со мной отец обратил мое внимание на особые обстоятельства биографии тогдашнего председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина. Вкратце остановившись на роли Роберта Эйхе в судьбе Косыгина, отец перешел к роли в этой же судьбе Андрея Александровича Жданова, благодаря прямому участию которого Косыгин из мастера и начальника смены превратился в директора одной из ленинградских фабрик, а потом — в заведующего промышленно-транспортным отделом Ленинградского обкома ВКП (б). Потом — в председателя ленинградского Горисполкома, потом — в наркома легкой промышленности и так далее.

Роль Жданова в продвижении Косыгина, как сказал мне отец, — это всего лишь верхушка карьерного айсберга Алексея Николаевича. Что касается более скрытых вещей, то тут нельзя обойти стороной роль одного из крупнейших членов команды Берии Михаила Максимовича Гвишиани, начавшего свою карьеру в родном городе моего отца Ахалцихе, достигшего очень высокого положения при всемогущем Берии и сильно пострадавшего в качестве члена бериевской команды.

Именно Михаил Максимович вывел опекаемого им Косыгина из состава тех, кто был осужден и расстрелян по так называемому Ленинградскому делу в октябре 1950 года (притом что с 1947 года смертная казнь в СССР была отменена, а в начале 1950 года, как по заказу, вновь введена для исключительных случаев, таких как измена Родине. Закон о введении смертной казни имел обратную силу, и под его действие попадали виновные в преступлениях, совершенных с 1947–1950 гг., включая то самое «Ленинградское дело»). Расстреляны были, конечно же, люди из клана Жданова, умершего в 1948 году и, скорее всего, действительно убитого (что послужило зачином в так называемом Деле врачей).

Косыгин, казалось бы, должен был разделить судьбу других участников «Ленинградского дела», опекаемых Ждановым и входивших в так называемую русскую партию. Но он не пострадал. Как утверждали друзья отца, знавшие детали «Ленинградского дела» не понаслышке, именно по причинам глубоких неявных связей с Михаилом Гвишиани.

Критически настроенный читатель скажет, что нельзя опираться на подобные кулуарные рассуждения. И это справедливо.

Однако в дальнейшем Михаил Максимович Гвишиани был выведен из состава тех бериевских клевретов, которых покарала партийная советская длань именно с помощью Алексея Николаевича Косыгина. И, наконец, Алексей Николаевич выдал свою дочь Людмилу за сына Михаила Максимовича Гвишиани — Джермена Михайловича Гвишиани. (Если и это не является доказательством особых связей Косыгина и Гвишиани, то я развожу руками.)

Ну, а дальше — специфическая карьера Джермена Гвишиани, в том числе как зятя Алексея Николаевича Косыгина. Джермен Михайлович в качестве ученого очень плотно занимался американской темой, о чем свидетельствуют и его кандидатская диссертация «Социология американского менеджмента», защищенная в 1961 году, и его докторская диссертация «Американская теория организационного управления», защищенная в 1969 году.

Но мало ли в Советском Союзе было именитых ученых. А вот членов Римского клуба было, как мы понимаем, немного. А ведь Джермен Михайлович не только стал членом Римского клуба. Он совместно с лордом Соломоном Цукерманом, входившим в элиту британских спецслужб со времен Второй мировой войны, и Макджорджем Банди (советником президента США по национальной безопасности при президентах Джоне Кеннеди и Линдоне Джонсоне) организовал Международный институт прикладного системного анализа (сокращенно — МИПСА). Располагался этот самый МИПСА в австрийском городе Лаксенбурге.

Джермен Михайлович стал председателем научного совета этого международного института, расположенного на территории очень непростой страны, принадлежащей к западному миру и являющейся одним из центров весьма далеко идущих западных интриг. В те годы получить такую позицию было, мягко говоря, архисложно. Но ведь он ее получил.

Никакие академические достижения и никакая аппаратная цепкость сами по себе не могли позволить Джермену Гвишиани занять такое положение в очень зарегулированную советскую эпоху. Нужна была поддержка Косыгина, причем выходящая далеко за рамки простого желания подсобить любимому зятю. Речь очевидным образом шла о другом. Не скажу, что это понимал в советскую эпоху каждый из наших граждан, читавших, например, действительно замечательный журнал «За рубежом», именуемый в узких кругах «За рубь ежом».

Но среднеузкий круг людей, в который входил мой отец, это понимал и делал соответствующие выводы.

То что, уже став организатором и фактическим главой МИПСА, Джермен Михайлович потом стал еще и директором нового и очень престижного Всесоюзного НИИ системного анализа (ВНИИСИ) — это уже гораздо более объяснимо обычными обстоятельствами, нежели его ключевая роль в лаксенбургском начинании.

Столь же малообъяснима и совокупность научных регалий Джермена Михайловича (почетный доктор Пражской экономической школы, член Шведской королевской академии инженерных наук, член Финской академии технических наук, почетный доктор Хельсинкской школы экономики, член Американской академии управления, член Международной академии управления, почетный гражданин и посол доброй воли города Хьюстон, кавалер Большого Золотого знака почета со Звездой — высшего национального ордена Австрии).

Ну, а то, что в честь Джермена Михайловича был назван некий астероид, причем через 22 года после его открытия, это уже мелочь, не правда ли?

Но мало ли про кого говорилось, что женитьба является каналом вертикальной мобильности? И про Аджубея, женившегося на дочери Хрущёва, так говорилось («не имей сто рублей — а женись как Аджубей»), и про плохо кончившего Чурбанова, женившегося на Галине Брежневой («не имей сто баранов, а женись как Чурбанов»), арестованного по «узбекскому делу».

Очевидно, что у Джермена Михайловича совсем другая карьера. И это карьера важного и фактически неотменяемого международного коммуникатора. В качестве такового Джермен Михайлович организовал, в частности, контакт своего тестя Косыгина с Джованни (Джанни) Аньелли, руководившим автомобильной компанией Fiat. 15 августа 1966 года в Москве Джанни Аньелли подписал контракт с министром автомобильной промышленности СССР Александром Тарасовым. Предметом контракта было создание автозавода в городе Тольятти — нынешнего Волжского автомобильного завода (ВАЗ).

Было абсолютно очевидно, что не министр автомобильной промышленности сам по себе решил подписывать данный договор. Очевидны были и особые отношения Джанни Аньелли как с теми, кто входил в элиту при Муссолини (Fiat был любимым концерном Дуче), так и с тем же Сильвио Берлускони и другими аналогичными фигурами. Таким отношениям во многом способствовала особая мужская привлекательность Джанни Аньелли, которому молва приписывала любовные романы с представительницами самых высоких элитных сфер. Таких контактов было очень много. Наиболее очевидным стал контакт с Памеллой Дигби, бывшей супругой сына Уинстона Черчилля Рэндольфа.

19 ноября 1953 года в Страсбурге, в замке Остоффен произошло бракосочетание Джованни Аньелли и неаполитанской принцессы Мареллы Карачолло ди Кастаньето, дамы одновременно и крайне знатной, и очень известной по фотографиям в глянцевых журналах. В результате брака родился сначала сын Эдуардо, а через год — дочь Маргарита.

В 1981 году Маргарита вышла замуж за французского аристократа графа Сержа Палена. В этом браке родилось пятеро детей: сын и четыре дочери. Маргарита везде фигурирует как Маргарита Аньелли-Пален. Особое внимание привлекает ее сын Петр.

Но история семейства Аньелли, которое многие сравнивают с семейством Кеннеди, носит слишком запутанный характер для того, чтобы правильным образом встроиться в обсуждаемую нами тему. Тут, пожалуй, достаточно того, что Маргарита вышла замуж вторым браком за Сержа де Палена, что с 1991 года она из Маргариты Аньелли-Пален стала Маргаритой фон дер Пален и что в ноябре 1992 года граф Серж де Пален стал новым главой представительства концерна Fiat в странах Содружества.

В связи с этим обстоятельством возникает вопрос о месте графа Сержа де Палена в структуре отношений Джермена Гвишиани, его высокопоставленного тестя и компании Fiat.

Лично я в аспирантские годы присутствовал на обсуждениях вопроса о финансовой природе отношений между Fiat и высокопоставленными советскими руководителями. И уже тогда роль в этом Палена обсуждалась, но, так сказать, по касательной. А в дальнейшем обсуждения по поводу того, что позже стало именоваться откатом, становились все более определенными (сколько, кому, где спрятали).

Серж де Пален не только зять Джованни Аньелли и муж Маргариты Аньелли, которая была очень упорна в своем желании выиграть борьбу за Fiat, он не только курировал деятельность Fiat в странах СНГ, то есть и на том ВАЗе, где оформлялся как предприниматель Борис Абрамович Березовский в борьбе с руководителем ВАЗа Владимиром Васильевичем Каданниковым. Де Пален еще и вице-председатель «Союза потомков галлиполийцев», то есть организации, объединяющей потомков белогвардейских эмигрантов. А еще он входит в попечительский совет Фонда святителя Василия Великого.

Нити, тянущиеся от него в советскую элитную игру и ее постсоветские суррогаты, крайне многообразны. Главный вопрос тут в одном — этот самый вхожденческий проект в его разных модификациях и особенно в последней — уменьшительно-капиталистической — порожден только интересами нашей высшей советской номенклатуры, олицетворяемой и в том числе фигурой Джермена Гвишиани, или же у всего этого есть крупные международные интересанты? Но ведь их должно быть много. И даже если одним из них является Серж де Пален (а я этого не утверждаю), то на нем, безусловно, свет клином не сошелся.

Есть и другие. И вновь подчеркну — конспирология как таковая может породить только сумму разного рода ошибок с крайне плачевными последствиями. Ведь так легко спутать объективный процесс и полуслучайные совпадения с целенаправленной деятельностью высоковлиятельных элитных сил.

Историки, занятые элитами, для описания такой путаницы вводят неотличимость того, что рисует зимой мороз на оконном стекле, от рисунка художника, создающего причудливые узоры. Легко считать, что узор на оконном стекле нарисовала рука художника, но ведь мы знаем, что это не так.

Однако знаем мы и другое.

Что вхожденчество состоялось.

Что оно принесло свои горькие плоды.

И что главный по горечи плод — это создание вхожденческой системы, вхожденческой элиты и вхожденческого общества. А также вхожденческой культуры, вхожденческой ментальности, вхожденческой эмоциональности, если хотите.

Государство, политическая и административная системы, вся логика существования были крайне долго подчинены вхожденчеству и породили определенные результаты.

Поясню. Русская техническая и научная профессура пережила относительно недолгую Гражданскую войну, не потеряв ни Родины, ни компетенции. Уже Ленин, Красин и Кржижановский начали снова ее опекать в связи с проектами типа ГОЭЛРО. Потом — индустриализация, и эту профессуру стали опекать еще сильнее.

На том этапе восхождения СССР руководившая этим восхождением партия накаленно, умно и волево рвалась к техническому прогрессу и создавала соответствующую стратификацию. Я наблюдал ее по своим родителям и их друзьям, а также по себе самому. Работая младшим научным сотрудником без кандидатской степени в академическом институте, я получал очень маленькую зарплату. Но сразу же после защиты кандидатской диссертации я получал уже вдвое больше. А затем возможности ученых стремительно нарастали. Младший научный сотрудник, кандидат наук — одни возможности. Старший научный сотрудник, кандидат наук — другие. Доктор наук — третьи. И так далее.

Вскоре ученый оказывался чуть ли не на официальном социальном олимпе. Притом что неофициальный социальный олимп состоит из воров, которых все-таки сажают и у которых до поры до времени престиж нулевой.

Но и это не все.

Советский писатель Даниил Гранин сильно скомпрометировал себя восхвалениями Тимофеева-Ресовского в романе «Зубр», но это относительно поздняя история. А до этого-то о чем шла речь? О том, что занятия наукой не только поощряются социально и финансово, выводя занимающихся ею в высшие страты, по сути, меритократического общества, но и приносят счастье — высшее счастье творческой жизни.

Я уже вспоминал недавно: герой романа «Иду на грозу» выходит с семинара по теоретической физике, смотрит на идущих мимо него прохожих и ему хочется закричать: «Эй вы, люди, знаете ли вы, что вас ждет? А я знаю, я только что оттуда!»

В связи с СВО начали задаваться как бы закономерные вопросы о том, где наши Королёвы и Курчатовы? Но Королёвы и Курчатовы не могут возникать во вхожденческом обществе. Они взрастают на почве одновременно социальной, то бишь меритократической, и духовной (она же — «я только что оттуда»). «Не хлебом единым» — назывался, как я помню, роман писателя Дудинцева.

Но вхожденчество предполагает именно, что «хлебом единым». А одной риторикой тут ничего не изменишь. Тут почва нужна — и меритократическая, и духовная, и иная. А она разрушалась десятилетиями.

Но предположим, что она восстановится. Как, в какие сроки — выведем пока это за скобки, притом что именно это является решающим обстоятельством. Кто будет преподавать девочкам и мальчикам, оказавшимся растениями, взращенными на этой другой почве? Кто будет за этими растениями ухаживать? Они ведь не криминальный сорняк. Я уже сказал, что Гражданская война длилась 4 года, научно-техническая профессура осталась в России, а шедшие в вузы юноши и девушки двигались наверх по меритократическим ступеням, а также по ступеням духовным.

Наше вхожденчество в его острых капиталистическо-подражательных формах продлилось около 40 лет. И пока что оно не прервано. За эти годы те, кто должен это преподавать, отчасти ушли из жизни, отчасти спились, отчасти поменяли профессию.

То есть сейчас того советского преподавательского состава, который был после Гражданской войны, нет и в помине. От него, как от козлика из песни, остались рожки да ножки. Впрочем, и они проблематичны. А студенты…

Спросите у ректоров сегодняшних ведущих вузов, если, конечно, сумеете добиться от них откровенности, что такое сегодня преподаватели и студенты. Откровенности у этих ректоров добиться трудно, но если добьешься, то услышишь много печального.

А на подходе новая военная эра. Беспилотники — только ее первые ласточки. Никто как бы не замечает, что Саудовская Аравия, Пакистан и Турция намерены сформировать очень прочный союз. В нем есть деньги Саудовской Аравии, ядерное оружие Пакистана, технологические возможности Турции и достаточная разогретость конфессионального, а значит, и идеологического плана. Кто именно примкнет к союзу — неясно. Как ни странно, там есть место Японии. И не за горами эпоха, когда Япония и Германия станут как минимум ядерными державами.

Выйти из вхожденческой расслабухи необходимо просто для того, чтобы выжить. Но как из нее выйти? Простым образом не выйдешь. Не только мобилизация резервистов не поможет, но и линейный мобилизационный проект. На повестке дня сложнейшие нелинейные мобилизационные схемы. И их надо обсуждать отдельно. Я ведь не для того это все пишу, чтобы поселить в душах читателей чувства отчаяния и полной безнадеги.

Но для того, чтобы выбираться из вхожденческого болота, надо понять, насколько сильно нас в него затянуло и какова сила удерживания в нем. В противном случае — не выберешься. А мыслить в категориях оптимизма и пессимизма можно, только пребывая в состоянии «счастливого» затягивания этим болотом.

Страна еще не умерла. Она хочет жить. Она должна жить. Но выжить она может, только выбравшись из очень глубокого и очень могучего вхожденческого болота, чья природа должна поначалу быть хотя бы осознана.

К вопросу о Курчатовых и Королёвых. Я не знал ни одного академика старшего поколения, который не относился бы к Берии с глубоким уважением. Конечно, я знал их не всех. Но ведь что-то по этому поводу мне известно.

И еще. Великий Эрнст Резерфорд предлагал молодому Петру Леонидовичу Капице все возможности в Лондоне, а Петр Леонидович уехал в Советский Союз. Причем не по причине особой любви к советской идеологии, а потому что имели место и патриотизм, и четкое понимание — никакой Резерфорд не даст тех возможностей, которые даст советская власть. А байки о том, что Капицу выманили из Лондона — это позорный вхожденческий анекдот.

Выбираться из вхожденческого болота будет ужасно трудно. С помощью простых средств оттуда не выберешься. Понимать устройство этого болота необходимо. А дальше все решит воля к жизни. Лично я верю, что она есть.

23 марта 2011 года Владимир Путин в качестве председателя правительства РФ приехал в Любляну для подписания шести важных экономических документов. Особый интерес тогда вызвал договор между концернами «Газпром» и «Геоплин Плинводе» о создании совместного предприятия, которое будет строить и обслуживать словенский участок «Южного потока».

Отвечая на вопросы журналистов, проблематизировавших успешность русско-турецкого проекта, Путин сказал следующее:

«Мы не считаем, что есть какая-то угроза этому проекту со стороны наших турецких партнеров. У нас с Турцией очень добрые, разносторонние отношения, и мы в значительной степени заинтересованы в развитии не только добрососедских отношений, но в наращивании этих контактов, переводе их в новое качество.

В этой связи могу сказать, что у нас очень много с Турцией крупномасштабных инвестиционных проектов, в том числе и в сфере энергетики, в которых и мы, и турецкие партнеры очень заинтересованы. Вместе с тем, мы, конечно, исходим из любого развития событий, поэтому смотрим на вещи очень профессионально и готовы к любому развитию событий».