1. Культурная война
  2. Классическая музыка
Юрий Высоков / ИА Красная Весна /
...быть может, в том, что в консерватории появились такие оболтусы, и есть какая-то правда

Живущий без интернета композитор написал музыку для сериала и прославился

Гюстав Кайботт. Молодой человек играет на пианино. 1876
Гюстав Кайботт. Молодой человек играет на пианино. 1876
Гюстав Кайботт. Молодой человек играет на пианино. 1876

Говорят, Москва — деньги, Сити, витрины… А ведь есть в ней люди, современной Москве чужие, и живущие здесь как хранители — конечно, не этой Москвы, а какой-то другой. «Глубинной», как сейчас говорят.

Что же это за люди?

Павел Степанович начал преподавать в консерватории в начале 90-х годов. Тогда в распахнувшейся вдруг свободе еще что-то было. Свежий воздух и жизнь. По крайней мере, понятный, живой либерализм. Композиторы, музыканты, писатели зарабатывали, спорили, экспериментировали.

Прошло не так много времени, и для тех, кто привык думать прежде всего о себе (не такая и редкость в «творческой» среде, да и простительный грех, если из этого себя извлекается что-то важное для других), это стало фатально. Если раньше таких людей, подобно заснувшим зверькам, кто-то изредка тыкал в бок палкой, то теперь это прекратилось, и они начали лениться учить, встречаться и даже разговаривать.

Впрочем, такими были не все. Другую половину составляли в меру уверенные в себе, полагающие, что их дело — исполнять свой долг перед учащимися, при Горбачеве, Ельцине или Путине — а также выступать и публиковаться.

Павел Степанович сторонился, в общем, и тех, и других. С каждым годом он словно больше затаивался. Как часы, приходил на работу, проводил занятия, заполнял кафедральные бумажки и с облегчением после этого уходил.

Единственной его отрадой был Рихард Вагнер. Каждый день, приходя домой, московский преподаватель композиции разбирал партитуры, либретто, книги и письма Вагнера. Этот живший полтора столетия назад творец давно стал ему ближе, чем кто бы то ни было — в студенческие годы и позднее.

Однажды преподаватель, как всегда, возвращался домой, предвкушая разбор черновиков «Тангейзера». Черновики Павел Степанович изучал под лупой, пропевал, проигрывал их фрагменты на рояле, стоящем в его старой московской квартире. Над вагнеровской партитурой он оживал быстрее, чем за секунду. Он, кстати, в отличие от множества коллег, не давал уроков поступающим — как-то не хотелось.

Рихард Вагнер
Рихард Вагнер
ВагнерРихард

Лестничная клетка старого московского дома обычно была мертвой, но тут ее прорезал крик молодого человека. По этому крику можно было сказать, что он исходил от личности, прочитавшей раз в 10 меньше книг, чем преподаватель, и проведшей раз в 100 меньше времени над какими бы то ни было партитурами.

Раньше от будущих композиторов требовали переписывать огромное количество нотного текста предшественников от руки, что само по себе немало давало. Что и говорить, традиция не устояла под натиском «цифровизации».

Кричал Степа — недавний ученик Павла Степановича, троечник, но забавный парень, с какой-то живинкой. Он обычно приходил на экзамен и говорил типа: «Знаю только Мясковского, симфонию номер три». И Павел Степанович, послушав его немного, ставил «три» и отпускал с богом.

Так и сейчас «молодой композитор 21 века» сообщил прямо:

— Заказчик не принимает проект. Жена на седьмом месяце. Павел Степанович, выручайте!

— Почему я должен тебя выручать? — окинув его взглядом, спокойно спросил педагог — и удивился, насколько живо прозвучал его собственный голос. Таким голосом он говорил вслух, когда сидел над любимыми партитурами. И никогда — на кафедре и даже на лекциях.

Но весь вид преподавателя говорил, что, как и тогда, на экзамене, он не ждет ответа. Он умел ценить время и знал, что мысль, способная прийти в нужной тишине, — золото, а десять минут бессмысленной болтовни — хуже, чем ничего.

Одухотворенное спокойствие, в котором Павел Степанович открывал дверь, приглашало в его дом всех, кто в этом нуждается, а в его голове, как пчелы, роились мысли. Он вспомнил книгу своего кумира, в которой говорилось, что народ ведет за собой нужда, ведь ему нужно (в высоком смысле) продолжать существование, а не осуществлять какие-то рефлексии.

«И вот эта нужда пришла ко мне, — думал он, — быть может, в том, что в консерватории появились такие оболтусы, и есть какая-то правда».

— Будешь чай? — спросил он ученика.

— Не откажусь.

На самом деле, пил Павел Степанович не чай, а чифирь.

— Так что у тебя за заказ-то?

— Ну, крупный телеканал. Сериал какой-то про войну.

— Понятно. Типа «Штрафбата», что ли? — об этом «произведении» преподаватель слышал в консерваторской курилке.

— Да я и не понял толком. Заказчик, честно говоря, какой-то странный. Все в этой сфере такие быстрые, деловые, а этот пьет, не просыхая, и, как я ему что ни пошлю, ревет в трубку: «Не берет за душу, Степа! Дуууумай! Не заплачу!»

Павел Степанович не был кабинетным человеком. А в его мироощущении было что-то мистическое, взявшееся из «общения» с великими, которое у него началось, наверное, еще в старших классах.

Так вот этим своим чутьем он уловил, что с ним сейчас происходит что-то не случайное.

— Какой срок? — спросил он ученика.

— Завтра…

Изображение: (сс) RoAll
Музыка
Музыка
Музыка

Павел Степанович вспомнил анекдот о том, за сколько времени студент мог бы выучить китайский язык. На физфаке соглашались на два года, на мехмате — на год, а на журфаке отвечали: «Методичка есть? Сейчас покурим, пойдем сдавать».

Свою «методичку» он нарабатывал, наверно, пятьдесят четыре года из пятидесяти пяти — своего пребывания на Земле. Ведь ему еще не было года, когда отец, оркестровый музыкант, стал играть ему на флейте, и маленькие ручки потянулись к инструменту, а губки — смогли издать первый звук.

Когда работа была окончена, Павел Степанович чувствовал себя по-настоящему свежим. И поскольку он был не таким дураком, как считали многие коллеги, провожая ученика, он тихо, как опытный в подобных делах человек, сказал: «Деньги на Сбер по номеру телефона закинь».

Внутренний голос подсказывал ему, что на эти деньги он сможет поехать заграницу — послушать, как там исполняют его любимого композитора.

Потом были каникулы.

А когда он пришел на работу после каникул, учебный коридор огласил непривычный гомон. Здесь надо сказать, что у преподавателя не было Интернета.

— Вас вся Москва ищет!

На кафедре он узнал, что «вся Москва» смотрит какой-то совершенно безобразный сериал ради одного — музыки. Когда ему рассказали сюжет, он похолодел, а на лбу выступили капельки ледяного пота.

«Ведь я хотел его спросить», — горело в голове преподавателя. В пылу музыкального сочинительства он забыл, что хотел хотя бы сделать замечания по сюжету, точнее по тому, что смог об этом сюжете выдавить из своего ученика.

Педагог продолжал ругаться про себя. А студенты в первый день после каникул чуть ни падали перед ним на колени.

Как только он зашел в лекционную аудиторию и увидел, что она заполнена, наверное, втрое больше, чем обычно, в нем загорелась четкая, как линия горизонта, мысль: «Тридцать лет они понимали, что я что-то могу дать, но я не понимал — как, а они — тем более не знали, как взять. И вот… Бред…»

Как потом выяснилось, заказчик тоже «проспал» совершенно ненужный ему сюжет про штрафников, поскольку, впечатлившись музыкой, дошел совсем до белой горячки.

Павел Степанович вспомнил, как говорила деревенская бабка по отцовской линии о неизбежном: «Пропадай, наша телега, все четыре колеса!»

Кузьма Петров-Водкин. Скрипка. 1918
Кузьма Петров-Водкин. Скрипка. 1918
1918Скрипка.Петров-Водкин.Кузьма

Первый раз за тридцать лет ему хотелось выпить водки.

На Большой Никитской и во всей остальной Москве стоял февраль. В пространство смотрел Чайковский, непонятно какое отношение имевший ко всему, что его окружает.

Преподаватель снова вспомнил «Произведение искусства будущего» Вагнера. Он подумал о глубинной силе, таящейся в толще людского и народного бытия даже тогда, когда не то что культура, — простая человечность почти стерта, а на их место приходит в лучшем случае — рык, а в худшем — звук механизма.

Ему казалось, что он выпил-таки водки. Воздух как будто наполнялся чем-то. В кружащемся, слепящем снеге затевал свой танец какой-то еще не получивший название праздник. Павел Степанович сел у Чайковского, не в силах совладать с собой. Его грудь буквально разрывала музыка, и он точно понимал, что принадлежит она не одному ему, а понемножку — каждому из прохожих.

В нотной тетради с чьим-то домашним заданием он стал набрасывать ноты — с такой же скоростью, с какой самые «подкованные» делают это на компьютере.

Продолжение следует

Читайте также: Нельзя закрыть церковь в сердце. Как психолог выжил в пандемию

Нашли ошибку? Выделите ее,
нажмите СЮДА или CTRL+ENTER