«Крылья» Ларисы Шепитько: между небом и землей
Бывают фильмы, которые мы смотрим, забывая, что смотрим кино. Ты перестаешь замечать черно-белую картинку, операторские приемы, монтажные стыки, и просто живешь жизнью героини. «Крылья» Ларисы Шепитько — это именно такое кино.
Снятое в 1966 году, оно остается поразительно современным, потому что говорит не о политике или производственных подвигах, а о чем-то гораздо более фундаментальном. О человеке, который пережил великую эпоху и остался один на один с тишиной мирной жизни.
Этот материал — попытка разобраться в том, как 28-летнему режиссеру удалось создать фильм-исповедь, фильм-предупреждение, вызвавший споры в СССР и восхищение за рубежом.
Лариса Шепитько. Женщина, которая снимала по-мужски жестко
Прежде чем говорить о фильме, стоит понять, кто его создал. Лариса Шепитько — фигура легендарная и трагическая. Она родилась в 1938 году в Артёмовске Донецкой области в семье школьных учителей. Отец оставил семью, когда дети были маленькими, и этого режиссер не простила ему никогда. Характер у нее уже тогда проявлялся железный.
Шепитько поступила во ВГИК в мастерскую Александра Довженко. Это был смелый шаг. Девушка в профессии, где тогда безраздельно правили мужчины. Довженко разглядел в ней талант. Но проучилась она у него недолго, мастер умер, и курс передали Михаилу Чиаурели. Уже в дипломной работе «Зной» (1963) проявился ее уникальный стиль: предельная требовательность к себе и актерам, почти документальная достоверность, умение находить поэзию в суровой реальности.
Ее мужем был не менее известный режиссер Элем Климов, автор мощнейшего «Иди и смотри». Это был творческий союз, где они поддерживали и дополняли друг друга. Шепитько прожила всего 41 год и погибла в автокатастрофе, готовясь к съемкам фильма «Прощание с Матёрой» (картину завершил Климов). За свою короткую жизнь она сняла всего четыре полнометражных фильма, но каждый стал событием.
Шепитько сформировала свой собственный киноязык.
Во-первых, максимальная требовательность. Она могла по 20 раз переснимать сцену, добиваясь не внешней красивости, а внутренней правды.
Во-вторых, любовь к натуре. Она не признавала павильонов, ей нужна была настоящая жизнь. Ветер, пыль, дождь, живые лица.
А в-третьих, женский взгляд на мужские темы.
Ее интересовали война, подвиг, экзистенциальный выбор, но показанные через судьбу, через плоть и кровь человека, а не через парадные рапорты.
Мартин Скорсезе и Фрэнсис Форд Коппола позже называли ее в числе режиссеров, которых высоко ценили. На Западе к ней относились очень серьезно. Она дружила с Лайзой Минелли, общалась с Бертолуччи и Форманом, при этом, по воспоминаниям сына, была в шоке от голливудских нравов.
«Крылья»
Если вы попытаетесь пересказать сюжет «Крыльев» знакомым, столкнетесь с трудностью, ведь событий в фильме почти нет. Это не история, а состояние. Мы просто проживаем несколько дней из жизни Надежды Петрухиной. Бывшей летчицы-истребителя, а ныне директора ремесленного училища в провинциальном городе.
Надежда Петровна — человек с биографией, достойной бронзы и гранита: фронт, ордена, депутатство, уважение горожан. Но режиссер с самого начала разрушает этот парадный портрет. Мы видим сухопарую, подтянутую, чопорную женщину, которая носит строгий костюм как военную форму и кажется окружающим безнадежно «правильной» и чужой.
У нее есть приемная дочь Таня, которая выросла и стыдится матери, неловко знакомя ее с мужем. Есть поклонник, директор музея Павел Гаврилович, который, кажется, готов на отношения, но между ними стоит стена. Есть работа, где ученики ее ненавидят за жесткость и формализм. И есть прошлое. Прекрасное и трагическое, которое врывается в черно-белое настоящее короткими, почти беззвучными вспышками. Небо, облака, самолет, лицо погибшего любимого.
Весь фильм — это попытка Надежды найти место в мире, где война кончилась. Но ее душа, ее «крылья» остались там, в сороковых.
И возникает главный экзистенциальный вопрос картины: что происходит с человеком, чей подвиг стал музейным экспонатом, а сам он еще жив?
Это чувство гениально обыграно в сцене в краеведческом музее. Надежда приходит на экскурсию со своим ухажером и видит стенд, посвященный ей самой, летчице Петрухиной. Школьница, глядя на фотографию молодой девушки в шлемофоне, спрашивает экскурсовода: «А она погибла?» Для нового поколения герой может существовать только в прошлом. Он — экспонат.
И Надежда с ужасом осознает, что для собственной дочери, для учеников, для города она действительно либо музейная реликвия, либо просто функция, «директор», «депутат». Живой женщины с ее желаниями, слабостями, нежностью никто не видит. Да и она сама уже почти не видит. Единственный момент, когда лицо Майи Булгаковой светится внутренним светом, — это воспоминания о полетах. Небо — единственное место, где она была собой.
Героиня пытается прорваться к дочери, к ее мужу и его интеллигентным друзьям, но выглядит нелепо и чужеродно. Пытается построить отношения с Павлом Гавриловичем, но между ними война, которую он не прошел, а она прошла. И этот опыт оказывается непреодолимым.
Фильм снят в 1966 году. Время, которое называют переходным от «оттепели» к «застою». Героика 40-х официально еще в почете, но жизнь уже другая. Страна хочет не подвигов, а уюта, достатка, безопасности. Дочь Надежды Таня — типичный ребенок нового времени. Она вышла замуж не за летчика-орденоносца, а за интеллигентного мужчину старше себя. В их доме собираются люди, которые говорят на другом языке, слушают другую музыку, думают о карьере и искусстве. Для них мать-директриса с ее фронтовыми замашками — фигура полукомичная.
Шепитько очень точно показывает этот разрыв поколений и мировоззрений. Страна, победившая в войне, не знает, что делать со своими победителями в мирное время. Их ставят на «мирные рельсы», дают кабинеты, но требуют быть «как все». А они не могут. У них навсегда осталась привычка к ясности. Есть враг — есть друг, есть приказ — есть выполнение. В мирной жизни, полной полутонов, компромиссов и «плановых мероприятий», они задыхаются.
Советское кино 60-х уже знало фильмы о войне. Но обычно они были героическими или трогательно-печальными. «Крылья» — антипод парадной героики.
Подвиг в понимании Шепитько — это не только взлет, но и мучительное падение. Это невозможность жить обычной жизнью. В одной из сцен Надежда говорит: «Целыми днями толкусь, а радости нет, ни себе, ни людям». Она устала. Устала быть героиней, когда никто не просит тебя быть героем. Устала командовать, когда вокруг не подчиненные, а просто люди.
Самая пронзительная сцена фильма — гибель любимого Мити. В воспоминаниях Надежды он падает на ее глазах, а она кружит над ним, бессильная помочь. Она не может его спасти. И эта травма, чувство вины и утраты, оказывается сильнее всех наград.
Когда фильм вышел, он вызвал, мягко говоря, неоднозначную реакцию. Сама Шепитько вспоминала: «У меня было ощущение, что в рецензиях на „Крылья“ речь идет о ком-то или о чем-то совсем другом. Либо о другом фильме, либо о другом режиссере».
Почему? Фильм ломал привычные шаблоны. Официальная критика ожидала увидеть бравую героиню, образец для подражания. А увидела уставшую, невротичную, неустроенную женщину. Ее конфликт с дочерью, неуклюжесть, попытки напиться в ресторане — всё это не укладывалось в прокрустово ложе «положительного героя».
Многие рецензии (как пишут историки кино того времени) были написаны так, будто критики осуждают героиню за недостаток жизнелюбия или за то, что она плохо вписалась в мирную жизнь. По сути, фильм обвиняли в том, что он показывает неудобную правду. Из-за потока негодующих писем от консервативных зрителей прокат фильма даже сворачивали. Но это была не критика качества, а критика несовпадения с ожиданием.
На Западе «Крылья» приняли совершенно иначе. Фильм с успехом показали в Париже на Неделе работ молодых режиссеров. Европейские критики, воспитанные на авторском кино, сразу оценили масштаб дарования Шепитько.
Для западного зрителя фильм был интересен в первую очередь как честный, экзистенциальный портрет человека, живущего «за железным занавесом». Им было не важно, насколько героиня соответствует образу советской женщины. Они видели универсальную трагедию: человек, переживший катастрофу (войну), не может найти себя в обыденности.
Конец фильма оставляет сильное, но неоднозначное чувство. Надежда приходит на старый аэродром, где стоят списанные самолеты. Ей разрешают посидеть в кабине старого ЯКа. Она садится за штурвал, надевает шлем… И вдруг самолет взлетает. Уже не имеющий никакого военного значения, списанный в утиль, он, ведомый ею, уходит в небо.
Что это? Победа или смерть? Зрители спорят до сих пор. Некоторые уверены, что она разбивается, и это освобождение от невыносимой земной жизни. Другие видят в этом метафору освобождения. Пусть на миг, пусть в нарушение всех правил, но она снова чувствует себя собой. Она снова летит. Это момент абсолютной свободы и счастья, ради которого стоило жить.
Финал гениален именно своей открытостью. Шепитько не ставит точку. Она дает нам возможность самим решить, что лучше: приземлиться и мучительно доживать или взлететь и, возможно, погибнуть, но умереть счастливой и честной к самой себе.
Для современного зрителя «Крылья» могут открыться с неожиданной стороны. Это не просто фильм о войне или о советском прошлом. Это фильм о поколении, которое уходит, и о пропасти между отцами и детьми. О том, как трудно быть героем в мирное время.
Это кино о потере идентичности. Надежда Петрухина не знает, кто она без неба, без войны, без подвига. И этот кризис самоопределения знаком многим из нас, даже если мы никогда не летали на истребителях.
«Крылья» вышли в 1966 году, спустя два десятилетия после Победы. Фильм был не просто воспоминанием о войне, а попыткой осмыслить то, как живет человек, когда война становится историей. Сегодня, спустя почти 60 лет, этот фильм обретает новую, почти пугающую актуальность.
Вновь в России говорят о возвращении ветеранов. Вновь есть те, кто прошел через боевые действия на Украине, на этот раз в условиях современного конфликта. И вновь возникает тот самый, не решенный до конца вопрос — что делать с собой, когда ты вернулся?
Лариса Шепитько сняла кино не про войну, а про мир, который наступает после. И этот мир, как выясняется, может быть страшнее войны для тех, кто привык к ясности, к братству, к постоянному напряжению всех сил. Мирная жизнь в «Крыльях» показана как пространство, где нет подлинного риска, но есть ежедневная суета, мелочные дрязги, равнодушие и, что важнее всего, отсутствие понимания.
Когда мы сегодня говорим о возвращении ветеранов из зоны боевых действий, мы часто употребляем слово «реадаптация». Но фильм Шепитько напоминает, что проблема не в том, чтобы дать человеку работу или обеспечить льготами. Проблема глубже: как сохранить душу, когда вокруг тебя общество, для которого главными ценностями стали комфорт, статус и безопасность?
Героиня Надежда Петрухина сталкивается именно с этим. Ее дочь Таня, ее муж, их друзья — это первые ласточки общества потребления. Они собираются за столом, обсуждают книги, ходят на концерты, иронизируют. У них все хорошо. Но для матери они чужие. Им неинтересен ее опыт, он кажется им грубым, устаревшим, неудобным.
Сегодня этот конфликт проявился еще резче. Общество, в котором доминирует культ удовольствия, быстрого успеха, личной выгоды и цифрового эскапизма, оказывается совершенно не готово встречать людей, которые видели смерть, принимали решения на грани жизни и риска, привыкли к абсолютной ответственности. Ветерана часто воспринимают либо как героя (и тогда его помещают в «музей», как Надежду на стенде), либо как обузу (потому что его травма мешает «радоваться жизни»).
Современная психология называет это ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство. Шепитько задолго до того, как этот термин вошел в широкий обиход, показала его киноязыком. Надежда не может расслабиться, она постоянно в тонусе, она командует там, где надо договариваться, она жестка там, где нужна мягкость. Ее «крылья» — это не только метафора неба, но и метафора постоянной готовности к бою. А в мирной жизни эта готовность превращается в невротичность, от которой страдают и она сама, и окружающие.
Сейчас, когда ветераны возвращаются с новой войны, мы видим те же симптомы. Люди, привыкшие к четкой иерархии и боевым задачам, оказываются в мире, где всё зыбко. Неясно, кто друг, кто враг, зачем просыпаться утром, если нет приказа, и что делать с руками, которые умели держать оружие, а теперь должны расслабиться и вернуться к бывшей «праздной» жизни.
В контексте сегодняшнего дня «Крылья» Шепитько напоминают нам о том, что для ветерана часто единственным местом, где он чувствует себя живым, остается его прошлое. Но это путь в никуда.
Может быть, выход в том, чтобы общество перестало бояться тех, кто прошел войну. Пытаясь вернуть их в привычную жизнь без «огня» и ради удовольствия. Чтобы оно услышало их не как «носителей орденов», а как людей, чей опыт может научить нас ценить жизнь не в потребительском, а в глубинном смысле.
Шепитько, сама принадлежавшая к военному поколению (ей было три года, когда началась война), говорила через «Крылья» не просто о конкретной женщине, а о судьбе целого поколения, которое отдало всё и оказалось не нужно в эпохе материального изобилия.
Сегодня, когда героическая война на Украине каким-то странным образом вписывается в мир, где правят соцсети, кредиты и бесконечная гонка за удовольствиями, «Крылья» звучат как фильм, который должен посмотреть каждый. Не для того, чтобы пожалеть героиню, а для того, чтобы задуматься над тем, что с нами не так?
И не будем забывать прошлое. СССР, последовательно переделывая «Петрухиных» под удобную, тихую и обывательскую жизнь, сам отсекал ту живую силу, которая в роковой момент могла воспротивиться безумию разрушения страны. В итоге, когда пришло время большого предательства, общество оказалось разоружено духовно и исторически. Некому стало сказать решительное «нет» распаду, выдаваемому за норму и прогресс.
Этот урок Россия обязана усвоить предельно ясно: уничтожение духовного актива во имя мещанского покоя ведет не к стабильности, а к катастрофе. Значит, опираться нужно не на обывательскую инерцию, а на людей долга, смысла и служения, способных не подстраиваться под быт, а поднимать и перестраивать саму жизнь на высоту исторической задачи.
