Подменить погибших и помочь живым
«Что нам терять,
если всë уже в мире потеряно?
Что остаётся нам,
Кроме отчаянной дерзости?»
Светлана Хвостенко
Интервью с воином и поэтом Альгирдасом Микульскисом
У поэта, военного корреспондента и оператора-документалиста Альгирдаса Микульскиса мало стихов о войне. Но в тех, что написаны, предельно сдержанно, без пафоса, по-мужски просто отражена суть войны, ее правда — и страшная, и высокая. Какие люди идут сейчас воевать добровольцами? За что они воюют? За что воюет Россия и что ждет ее в будущем? Об этом и о многом другом мы поговорили с Альгирдасом Микульскисом.
Корр: Почему воюет Россия и за что она воюет?
Альгирдас Микульскис: Россию долго дразнили и провоцировали на начало этих боевых действий. Всем известно, что русский народ — он терпеливый. Это давно уже стало аксиомой. Но его терпение оказалось небезграничным. И сейчас мы видим яркую иллюстрацию присказки о том, что русские медленно запрягают, а что они делают потом, всем известно. Они начинают очень быстро ехать.
Немного жаль, что Россия не пустила своих коней вперед немножко пораньше. Но тут не мне, конечно, судить. Я не офицер Генштаба. Но я надеюсь, что высшее военно-политическое руководство страны знает, что делает. И Россия воюет, потому что она исчерпала все возможности не воевать.
За что воюем? За жизнь воюем. В самом экзистенциальном из всех смыслов. За жизнь, ну, не как даже биологическое явление, а как за дар Божий. Я бы сказал так: за вразумление неразумных. И за то, чтобы будущее у нас было не скотским, а все-таки человеческим.
Рождество
По лесополкам, сквозь дым и сажу,
Через кипящие кровью рвы,
В лохмотьях русского камуфляжа
Ползут израненные волхвы.
К новорожденному Сыну света
Во тьме так сложно торить тропу —
Лишь осветительные ракеты
Волхвам указывают их путь.
Все отдавая дороге древней
Зри, человече, покуда зряч!
Ползут в разрушенную деревню,
Откуда слышится детский плач…
Они безмолвны, числом их трое,
Полупрозрачны у них тела,
Не ждет их та, что ночной порою
В подвале мальчика родила.
И тихнет грохот, и пламя стынет,
И в мире не остается лжи…
Ползут и тащат Дары Святые —
Тушенку, воду, бинты и жизнь.
Корр: Тогда получается, что она воюет со смертью?
Альгирдас: Так и получается, да, совершенно верно. Не против смерти, а за жизнь. Потому что «за» — это всегда очень созидательный предлог. А «против» — это разрушительный. Нужно все делать за что-то, а не против чего-то.
Корр: А в чем смерть? С чем не хочет мириться Россия?
Альгирдас: Вы посмотрите на современную Европу. Они вырождаются. Европейцы — это бывшие великие мореплаватели, великие полководцы, великие открыватели новых земель. Во что они превратились сейчас? Они превратились в атомизированное стадо с несколькими десятками гендеров. Это называется вырождением. Можно сказать, что Россия сейчас воюет за то, чтобы не последовать их дорогой, чтобы остаться на своей русской дороге.
Россия — живая. И она осталась одним из последних стражей тех самых традиционных ценностей. Сейчас же очень много говорят о том, что из США, из Германии те, кто устал от этого разгула так называемых свобод, перебираются жить в Россию, потому что здесь пока еще остался один из немногих на планете оплотов обычной нормальной человеческой жизни, без гей-парадов и прочих безумств.
Корр: А за что воюете лично Вы?
Альгирдас: Мне в один момент стало как-то по-человечески неудобно перед парнями. С начала спецоперации я работал военным корреспондентом. Я практически отсюда не вылезал, из-за ленты, видел наших парней.
Видел, как они возвращаются с задачи, а у них бездна в глазах у всех. А потом здесь, на Запорожском направлении, погиб мой самый близкий друг, крестный моего сына. Потом погиб еще один. А потом третий, Тёма, вернулся домой после удара польской мины. Они бесшумные, их не слышно. Он очень долго мыкался по госпиталям, остался живым. Мне куда было деваться-то? Собрал рюкзак, обнял жену и поехал. Чтобы подменить, чем смогу, погибших, ну и немножко помочь живым. Это не месть. Это какое-то более, мне кажется, высокое чувство — помочь. Помочь тем, кто остался — ждет, воюет. У меня здесь такие мотивации — мне стало неудобно быть свидетелем, а не участником. Я сменил телекамеру на автомат.
Ну и чтобы не было стыдно потом. У меня сейчас внучка растет. Ей два с половиной года. Хочу, чтобы ей не было стыдно за деда в будущем.
Корр: У Вас нет чувства, что страна некоторым образом разделилась. На воюющих и кайфующих?
Альгирдас: Вы знаете, когда я приезжал в отпуск (мы живем в Москве с женой), я ездил в метро и видел абсолютно мирную жизнь, молодых людей, персонажей с синими волосами… У меня к ним нет ни злости, ни раздражения. Потому что все здесь происходящее, и все эти люди, которые здесь сейчас воюют, они воюют за то, чтобы так и было. Чтобы кто-то жил обычной мирной жизнью. Люди воюют, чтобы там у нас дома все было мирно. И чтобы эти, с синими волосами, ходили спокойно. Чтобы дети играли, чтобы в ресторанах люди сидели. Мы взяли на себя ответственность за всех остальных. Поэтому у меня злости нет.
К тому же я доброволец, это мой выбор. Я сам сюда приехал, поэтому какой смысл мне на кого-то злиться?
Корр: Это очень понятная с человеческой точки зрения позиция. Позиция любви, ответственности и неосуждения. А если посмотреть на происходящее с точки зрения общества? Хорошо ли, что в стране есть большая масса людей, которые не хотят видеть эту войну? Ведь есть немалая вероятность, что фронт сильно расширится, что на Россию начнут нападать и с каких-то других рубежей.
Альгирдас: Бог им судья. Их можно понять. Страна справится, поверьте мне. Страна еще не с таким справлялась. Ну не хотят и не хотят. Со всем справимся, потому что мы переживали и не такие потрясения. Мы пережили, в конце концов, распад Советского Союза. Владимир Владимирович, по-моему, назвал распад СССР одной из величайших трагедий ХХ века. Но Россия-то осталась. Все эти бывшие наши республики пытаются выглядеть гордыми, независимыми, но они не знают, как им выжить без России.
Я сейчас прочитал про Казахстан. Великобритания разрешила Казахстану транзит его же нефти через российскую территорию. Это так нынче выглядит суверенитет: Великобритания разрешает кому-то торговать своей нефтью с кем-то. Они тоже сами выбрали свой путь. И прибалтийские республики тоже выбрали. Пусть живут теперь, как хотят.
Я наполовину литовец. Литовцем у меня был отец. Мама у меня русская, с Волги. Папа был из Паневежиса (город на севере Литвы. — Прим. ред.). Но он погиб. Он был шахтером в Воркуте. Я там и родился, собственно, в Воркуте. Кстати, тот факт, что я вырос в шахтерской среде, в маленьком шахтерском поселке, очень сильно повлиял на все мои решения: то, что начало в 2015 году происходить здесь, в Донбассе, меня очень сильно задело.
Потому что здесь те же самые люди, той же самой профессии. У моей жены отец — кавалер ордена «Шахтерская слава». Поэтому среди здешнего народа чувствую себя абсолютно в своей тарелке. Мы с ними разговариваем на одном языке. Россия выживет. Ничего с ней не случится. У меня в этом нет никаких сомнений.
Может быть, иногда ей нужно быть немножко пожестче. Но это мое субъективное мнение. Может быть, даже и не немножко. Но, к счастью, я не принимаю решений, потому что я бы нарешал…
Корр: Много ли на фронте людей, также верящих в Россию, как Вы?
Альгирдас: Такие взгляды характерны для людей, которые меня окружают, потому что здесь все добровольцы. Я служу в добровольческом подразделении. И до того, как я заключил первый контракт, я работал журналистом в добровольческом подразделении. Это была бригада «Святой Георгий Победоносец» — добровольческая отдельная седьмая разведывательно-штурмовая бригада. У всех людей, с которыми мне доводилось общаться, когда я был журналистом (а я общался с огромным числом людей), был очень оптимистический взгляд на будущее России. Все эти люди были мотивированы, они знали, зачем они здесь, они знали, к чему они придут. Они верят в победу всегда, потому что иначе нет им смысла здесь находиться. И они сохранили этот настрой.
Слышишь гул по-над степью и крики испуганных птиц?
Видишь у горизонта дымы, что черней черноземов?
Это те, перед кем все нечистое падает ниц,
Это русские всадники скачут легко, но весомо.
Под уральской броней их глаза не видны, но страшны.
В каждом взгляде — пространства от Балтики до Сахалина!
Не слова, но дела нынче Родине стали нужны.
Скачут русские всадники — и оживают былины.
Скачут русские — тысячелетьями, злому назло,
Метя смертной печатью какие-то смрадные рыла…
Нынче рылам опять фантастически не повезло —
Скачут русские в пятнах соляры на ангельских крыльях.
Им без разницы — конь или танк, пулемет или меч.
С колокольни Христовой плевать на чужие устои.
Дом да вечная, чистая, звонкая русская речь —
За такое врага уничтожить, конечно же, стоит!
Скачут русские, слышишь — устало хрипят БМП?
Скачут русские — траки им нынче звенят, как подковы.
Скачут русские, чтобы дожить, долететь и допеть.
Долюбить, доскакать и в атаку отправиться снова.
Корр.: Расскажите, пожалуйста, о людях, которые пошли воевать на СВО. Они отличаются чем-то от обычных людей?
Альгирдас: Это русские мужики самых разных национальностей. Такое вот парадоксальное определение. Здесь воюют татары, есть даже украинцы — все те народы, которые представляют собой Россию. Они мотивированы, они знают, что делают и для чего. Они представляют, что будет, когда они добьются своих целей. Я сейчас говорю только про добровольцев, но есть же еще и регулярные части Министерства обороны, есть мобилизованные. В принципе это все единый организм, единая военная машина, которая работает ради достижения единственной цели. Эта цель была озвучена.
Россия не может, не хочет и не должна терпеть рядом со своими границами гнойник, который вызревал даже не с 1991 года, он вызревал, наверное, еще со времен хрущевской амнистии, когда вся гниль бандеровская была выпущена на волю. Они максимум по 10 лет отсидели все и потом растеклись по Украине и начали воспитывать своих внуков. И вот эти внуки и правнуки сейчас находятся по другую сторону линии боевого соприкосновения от нас. Этого быть не должно рядом с Россией.
И они должны понять: если ты живешь по соседству с драконом, хочешь ты или не хочешь, ты будешь жить по правилам дракона, а не по своим собственным правилам. Для них дракон — это Россия. Для всех остальных Россия хорошая, она — добрый медведь. Для них пусть будет драконом в нашем лице.
Корр: Интересно Ваше определение, что же такое русский мужик?
Альгирдас: Русский мужик, он, в первую очередь, спокойный и умеющий нести ответственность за тех, кто рядом, и за свои решения, за свои поступки. Русский мужик, он ведь как появился-то? Было крепостное право. Все нас называют, с той стороны, «генетическими рабами». Ну извините, генетические рабы не побеждают во всех войнах, которые они вели. Мы за всю историю проиграли русско-японскую войну. Ну, с Крымской войной там были непонятки некоторые.
Но все остальное-то… Русский мужик, да, мягкий-мягкий, но до определенных пределов. Когда эти пределы наступают, то нет такой силы, которая бы сломала нас. И быть не может. Вы, наверное, тоже читали воспоминания афганских моджахедов. Сколько лет прошло со времен афганской войны, они до сих пор нас уважают как врагов.
А воюем мы так медленно, потому что там, на той стороне, те же самые русские мужики, только с немножко загаженными мозгами. Но однажды все это излечится нами.
Рявкнет очередь с бэтээра,
Вспыхнет весело груда шин —
Полновесною, лютой мерой
Всем отмерится «от души»…
Украина! Да что ж ты «робишь»,
Горе дальнее, но — мое?
Из какой неземной утробы
Вышло в степи твои — зверье?
Черно-красное, как гангрена,
Неразборчивое, как мор…
Гладиаторскою ареной
До каких же ты будешь пор?
Свистнет пуля и мальчик всхлипнет
Об отце, что ее «словил»…
Холод смертный легко и липко
Гнезда в нас этой ночью свил.
Корр: В своих стихах Вы обращаетесь к теме духа, к метафизике. Почему это важно?
Альгирдас: Стихи — это очень странная штука. Они приходят ниоткуда. А на войне… Я однажды понял, что о войне писать — это самое сложное, что только можно придумать. То, что здесь происходит, никакими стихами описать нельзя. Никакими словами. У меня довольно мало стихов. Я порой пишу по каким-то сугубо бытовым поводам. Про что-то глобальное писать абсолютно бесполезно. Так не напишешь, как есть на самом деле. А то, что у меня много метафизических вещей, даже где-то эсхатологических… обстановка обязывает. Потому что здесь острее всего ощущается русское «все под Богом ходим». И я обращаюсь к Богу. В некоторых текстах я его называю «братец». Братец, союзник наш. Если с нами Бог, то какая разница, кто против нас? К тому же они там, в ПЦУ, немножко стали отступниками от православной веры. Все же понимают, для чего все это делалось. Чтобы нас расколоть с украинским народом не только по национальности, но еще и на религиозной почве.
Все понимают: разделяй и властвуй. Ну что тут скажешь. Но я все равно верю в то, что однажды наши штыки объединятся, и мы развернемся в одну сторону с нашим нынешним противником. Вместе с Украиной. С теми здравыми людьми, которые остались на Украине. Я верю в то, что они там есть. И вы знаете, там, на той стороне, тоже были примеры героизма, когда люди не сдаются в плен. Мы сейчас, по сути дела, воюем сами с собой, с нашим отражением в зеркале, потому что они — это мы. У нас практически один менталитет, особенно не у западенцев, а людей из центральных областей Украины. У нас с ними одни взгляды на жизнь. Да даже язык! Там столько русскоязычных! От этого очень горько. Но в то же время это вселяет какую-то надежду, что однажды они одумаются. Мы их все-таки вразумим. И штыком, и, может быть, словом. Штык, конечно, надежнее, но словом тоже можно вразумить. Вот мои стихи, может быть, будут одной из маленьких крупиц этого словесного пороха, которым вразумляют.
Наш союзник — Бог. Здесь было столько таких случаев, которые очень похожи на чудо. И кто как не Бог нам помогает? Был у нас ранен один боец, отполз он куда-то в сторонку и наладился уже помирать. Три пули в нем сидело, и он затянул на себе сначала турникеты, чтобы остановить кровотечение. Лежит на земле и говорит себе: «Ну все, сейчас еще в плен попаду». А что там с нами делают? Он расслабил себе эти турникеты, думая: «Сейчас я кровью истеку, и все». Он уснул. И тут, извините за выражение, его в задницу что-то ужалило. А потом еще раз.
Оказывается, он лег на гнездо земляных ос. «Да ну его», — сказал он, опять затянулся, уполз в подвал и остался жив. Нормально воюет, все хорошо. Вот это ли не Бог в лице божьих тварей, ос, вмешался? У него вся задница искусана была. Вот такие веселые иногда случаи происходят.
Корр: Сейчас, после этих 30 лет идеологии потребления, навязанной народу, удивительно, что есть люди, способные на подвиг, жертвующие жизнью. Откуда, как Вам кажется, появляются люди, готовые воевать? Где современным молодым людям, растущим в комфорте, в современной гнилой информационной среде, черпать силу духа?
Альгирдас: Удивительно, что они есть. Кто сказал, что война — дело молодых? Нет. Война, по крайней мере, в среде добровольцев — это дело не молодых. А во-вторых, знаете, мне кажется, в русском генетическом коде заложена какая-то вредность, упертость. В 2011 году, во время этой революции в Египте, я работал на телеканале «Звезда». И мы поехали в Египет с корреспондентом. Мы там попали в комендантский час и нас взяла местная контрразведка. Мы пропали из эфира на сутки, все эти сутки мы сидели в этой контрразведке, руки в наручниках, глаза завязаны, нас ставили там на песок, нам стволы упирали в затылки. А корреспондент-то был гораздо моложе меня. Я ему потом рассказываю: «Аркаша, — говорю, — смотри, во мне внутри проснулась какая-то внутренняя русская вредность. Буду молчать. Лишь бы все было быстро, буду молчать». У нас пытались выудить признание в том, что мы — сотрудники ФСБ. А допрашивали нас по отдельности. Следователь говорит мне: «Скажи мне, что ты работаешь на ФСБ, у меня там есть знакомые, я тебя отпущу». Я говорю: «Конечно, отпустите, сэр. Лет через 20. Нет, я просто русский журналист». Больше ничего они от меня не добились.
Мы потом с Аркадием встречаемся и рассказываем другу другу о том, что с нами произошло. Он говорит: «Слушай, у меня то же самое было. Внутри как будто какой-то стержень образовался. И все — хрен вы от меня что добьетесь. Стреляйте, убивайте. Ничего не скажу, ни в чем не сознаюсь». Это генетика, мне кажется. Тогда сработало.
Сейчас как вспомню, так дрогну, конечно. Пустыня. Выведут нас в эту пустыню, хлопнут. Кто там нас найдет? Нас оттуда благополучно вытащил «Союз ветеранов ГРУ», как нам потом сказали. Было страшно, но была в нас какая-то твердость. И здесь каждый первый такой. Вот это и есть русские мужики разных национальностей. В этом весь секрет.
Третья осень войны… Как же долго нас не было дома!
Третья осень кровищи, огня и заплаканных жен.
Стала нам эта степь до последней травинки знакомой
И, шагая по ней, будем дальше мы лезть на рожон!
Третья осень войны, третья лютая, смертная осень.
День за днем, за снарядом снаряд, чьей-то матери вой…
Ну, а мы… Ни о чем мы у Бога особо не просим —
Русский Бог знает сам, кто достоин чертогов Его.
Третья осень — глумлива, как пафосный телеведущий.
Третья осень — и наши, такие домашние, сны.
Третья осень… «Двухсотые», «цинки», патроны и души…
Третья осень войны. Справедливой и страшной войны.
А молодежь разная бывает. Есть еще и такая часть молодежи, как Юнармия. Они вырастут. Тут ведь главное зависит от родителей. От того, как они детей воспитают. У Высоцкого есть песня «Баллада о борьбе». Надо нужные книги в детстве читать. А кто, как не родители, эти книги и будут подсовывать? Пусть они даже в телефоне их читают. Но правильные, нужные книги. Я вырос на книгах. Очень надеюсь на то, что многие из нынешних молодых вырастут такими же. Потому что будут читать нужные, правильные книги. Я вообще считаю, что чтение нужных книг формирует человека. Сейчас, к сожалению, читают гораздо меньше. Я, например, в седьмом классе прочитал «Тихий Дон». Это одна из самых правильных книг, которые я вообще прочитал в жизни. Спросите сейчас кого-нибудь из 16-летних — он не вспомнит даже, кто автор.
Поэтому очень важно патриотическое воспитание. Но нужен не тупой патриотизм. Нужно действовать как-то мягче, но эффективнее при этом. Чтобы детям самим стало интересно, чтобы они сами захотели все это узнать, прочитать и стать нормальными русскими людьми, исповедующими русскую… парадигму. Вспомнил красивое умное слово!
Нужно, чтобы их воспитывали в русской парадигме.
Корр: Вы недавно стали членом Союза писателей. Насколько внимательно Вы следите за тем, что происходит в современной русской культуре? Есть ли у нее источники развития? Жива ли она?
Альгирдас: За собой заметил странную штуку. Выходят фильмы какие-то про СВО, про спецоперацию. О них пишут восторженные рецензии. Пишутся книги. Захар Прилепин очень сильно этим занят. А мне ни смотреть, ни читать их не хочется почему-то. Я не знаю, почему. И дело тут даже не в том, что я это все вокруг себя вижу вживую. Просто нет желания. Вот фильм сейчас вышел, «Малыш», по-моему, называется. Там все очень, говорят, хорошо снято. Все очень достоверно. А я не хочу смотреть.
Ну, а культура… Самое главное, чтобы на этой военной теме литераторы не начинали строить себе карьеры. И не начинали себе зарабатывать литературные очки. А есть такие, которые эту тему оседлали и никак не желают с нее слезть. А тема-то горячая, животрепещущая. И они в хвост, и в гриву ее пользуют. Вот этого я не могу понять. О войне можно писать, когда ты не можешь писать ни о чем другом. Как говорил еще, по-моему, Чехов, что если ты можешь не писать, то не пиши. И положить бы тебя на лавку, отхлестать розгами, приговаривая при этом: «Не пиши, не пиши». А кончится война, вы о чем будете писать? Вы же не умеете ни о чем другом. А надо уметь! Потому что поэт должен уметь писать обо всем. Ни одна война вечно не длится.
Я знаю таких авторов, но я их тоже не особо-то и осуждаю. Бог им судья. Я что-то пишу на эти темы, когда оно само — раз и всё! Да и то стараюсь не злоупотреблять. Я лучше про любовь напишу, про жену. Вот это тема для меня. Любовь-то, она все равно в основе всего лежит. Любовь к женщине, любовь в самом широком смысле. Русская культура никуда не денется. Родятся, вырастут новые мастера. Лишь бы не писали на потребу публике.
Настоящий мастер пишет в первую очередь для себя, а не для широкого круга читателей. Пусть он даже пишет в стол. Главное, чтобы это было не из разряда хлеба, зрелищ и красивой литературы. Если то, что он пишет, чего-то стоит, значит, оно все равно не пропадет никуда.
Здесь на войне вообще все очень просто. И в то же время здесь такие высоты духа люди проявляют, что об этом невозможно писать так, что ты читаешь и веришь тому, что ты читаешь. Это сложно объяснить на самом деле. Получается нарочито, искусственно. Считанные поэты есть, которые об этом пишут так, что ты читаешь и у тебя мурашки по коже. Вот одного такого поэта я знаю — Саша Пелевин из Питера. Я его читаю, я ему верю. А остальные… ну с первых строчек в сторону откладываешь и тут же забываешь, о чем написано.
А его тексты я помню наизусть. Это не реклама. Мало кто пишет так, чтобы ты читал, и у тебя этот процесс был не только глазами увиден, а чем-то глубже. Душой, может даже еще чем-то глубже, чем душа. Но Симоновых, пока, к сожалению, новых нет. Мало новых поэтов-фронтовиков. Может, я сейчас слишком буквоедски к этому отношусь. Но тем не менее очень мало текстов меня трогают. Вполне возможно, что и мои тексты тоже очень многих не трогают. В эту игру можно играть вдвоем, как говорится.
Корр: Каким, как Вам кажется, будет будущее России? В чем ее спасение?
Альгирдас: Спасение России в сохранении того, что нам дано предками. Спасение в том, чтобы быть русскими любой национальности. Русские — это же прилагательное, это же не существительное. Надо быть русскими и сохранять то, что у нас еще осталось. Никуда Россия не денется, она будет. И я очень надеюсь, и на своем уровне стараюсь делать все для того, чтобы она оставалась той Россией, которую знаю я. А эта Россия включает в себя еще и советский период. У меня было счастливое детство в Советском Союзе. И новую Россию. И даже приснопамятные 30-е годы. История ведь вещь непрерывная. И все это история моей страны. Я просто не имею права отдельные ее периоды презирать, либо осуждать, потому что это история моей страны.
Посмотрите на тех же англичан. У того же Черчилля руки даже не по локти, а по плечи в крови индусов. А ничего, стоят памятники этому Черчиллю. Посмотрите на французов. Во время их Великой Французской революции такие реки крови проливались. День взятия Бастилии у них национальный праздник «победобесия», как сейчас модно говорить в некоторых кругах, парады военные.
Вот нам нужно тоже перестать стыдиться своей истории и строить будущее, основываясь на отсутствии стыда перед своей страной. Тогда Россия будет процветать и станет — не хотелось произносить слово «духовным центром мира», — но тем не менее чем-то подобным она станет. Последним оплотом всего человеческого, что осталось еще в людях. Очень хочу, чтобы так и было.
Корр: Ваш контракт скоро заканчивается, и Вы возвращаетесь домой. Есть ли у Вас творческие планы?
Альгирдас: Пока не буду говорить, чтобы не сглазить, но нужно будет находить себе применение. Я знаю, что будет очень неприятный момент. Каждый раз, когда границы пересекаешь, въезжаешь в Ростовскую область, внутри образуется какой-то узел. Прямо за грудной клеткой, и он давит на тебя. Ты не то чтобы хочешь сюда вернуться. Тебе не то чтобы плохо дома. Вот я ездил в отпуск 4 месяца назад. Ты просто себе не находишь места. Во время первого контракта я был обычным бойцом, стрелком. Когда приехал после окончания контракта домой, у меня не было мысли возвращаться сюда. Я вернулся, я смог пробыть дома ровно месяц. Ты мечешься по квартире и не можешь найти себе места. Все хорошо. Жена тебя дождалась. Все тут — дом, уют. А все равно душа-то не на месте. Вот я очень боюсь этого момента. Но думаю, справлюсь.
Корр.: Может быть, есть что-то, чего я у вас не спросила, но Вам хотелось бы рассказать?
Альгирдас: Я хочу сказать тем, кто сейчас живет в мирной России, в мирной обстановке, особенно тем, у кого близкие здесь: ждите, ждите, все вернутся. Ждите. Потому что это самое главное. Главное, когда бойца ждут. Все остальное — это просто ерунда. Можно пережить обстрелы, можно пережить штурм. Все можно пережить. А когда тебя перестанут ждать — вот это пережить нельзя. Так что ждите. Вернемся.
