От «Шарика» до Москвы
Разговор, услышанный в аэроэкспрессе на пути из аэропорта Шереметьево до Москвы
Мой самолет приземлился в аэропорту Шереметьево уже после 23:00, и я, поправляя свой рюкзачок, почти бежал по летящей ленте мимо блестящих стекол, за которыми среди черных туч летела желтая луна. Вспотевший и вконец запыхавшийся, я выскочил на полупустой перрон. Гора с плеч — в вагоны еще не пускали, около закрытых дверей экспресса толпились мои попутчики. Чуть в стороне стояли двое — мужчина прижимал свободной рукой молодую женщину в дорогом найковском спортивном костюме с накинутым на голову капюшоном. Он даже не прижимал, а гладил ее по плечу. Девушка смотрела под ноги, но временами вскидывала голову к лампам, и тогда казалось, что она что-то шепчет.
В глаза бросилась заклеенная пластырем левая косица с наехавшими на бровь стежками черных ниток. В свете ламп было видно лицо с острыми скулами, чернотой оттеняющими блестящие татарские глаза. Распухшая верхняя губа справа чуть нависала над нижней. Девушке на вид было лет 25, не больше. Когда началась посадка, я встал за ними и вблизи увидел, что она почти такого же роста, как ее спутник, под костюмом чувствовалось тренированное тело, кроссовки уверенно ступали на красное покрытие в тамбуре. Капюшон упал на ворот, пшеничные волосы блеснули налитым зерном и закончились тугой, короткой косичкой. Мужчине было за тридцать — жилистый, верткий и очень серьезный.
Когда экспресс тронулся, я упал в кресло и начал смотреть в черное окно, за которым все быстрее и быстрее летели огни. Вдруг в окне отразились и пропали те двое — она все говорила, говорила, убеждая в чем-то себя и своего спутника, замолкала, а потом через летящий стук колес я снова слышал ее голос — быстрый, как шелест травы или листьев под ветром.
…Год назад Вика была уже в Штатах, в зале с рингом по центру и прожекторами в лицо. Я далек от бокса, но в глазах сразу предстала знакомая еще по Джеку Лондону картина — огороженная канатами коробка, порхающий по ней рефери с черной бабочкой на белой рубашке и ждущие жестокости люди вокруг.
У Вики был тогда первый бой за границей. Улицы, автомобили, люди, огни — все промелькнуло без впечатлений, остался только тот зал и крашеная, с подтеками туши на скулах кукла с железными перчатками на руках. Белое лицо колыхалось перед глазами Вики, и плечи раскачивались по-хозяйски над помостом, а за плечами такие же белые пятна с орущими и жующими ртами. Вика кружила в своей природной манере по рингу, крутилась веретеном, выбрасывала руки для ударов, но толстая кукла как призрак пропадала в горячем воздухе и возникала уже с каким-то рушащим, или крайним ударом, после которого надо бы лечь на помост — и все. Федор уже несколько раз порывался выбросить полотенце, но Вика ловила его глаза своими уже заплывшими глазами и останавливала его.
Не было ни нокаута, ни нокдауна — Вика проиграла по очкам, но с ринга ее выносил Федор. Он прижимал ее к себе, она вроде бы делала шаги по помосту, но уже не чувствовала ног, не видела ничего, и Федор сразу за канатами взял Вику на руки.
За чередою дней улетели перелетные птицы, леса тихо уронили к ногам одежду, умылись дождями и застыли под северным солнцем, в белом безмолвии, а люди спешили, спешили запрыгнуть в троллейбус, отрыть на стоянках автомобили, согреться чаем. Свистела скакалка, пот разъедал глаза, и железо звенело, и пульс в нитку, и ночь смотрела в окна зала через ледяные узоры, и теплые доски родного ринга у щеки, и слезы, и злость, заставлявшая вставать.
Отшумел хлопушками Новый Год, убрали из домов и с улиц большой страны елки, Масленица проплыла золотыми блинами, оплыли под мартовским солнцем колеи в родном городе, и сердце сжималось от нетерпенья, и она считала уже дни, часы… Взвыли турбины и океан под крылом. Лечу!
Был тот же город, тот же зал. Первый раунд начался по ее плану — тянула время, скользила тенью, то молнией уходила с линии атаки, кружила метелицей, путала, ворожила. Противник был тот же — толстая баба с плечищами бойца с чикагских боен и складками жира на животе. Двигалось это творение эскулапов XXI века по рингу легко, по-хозяйски разминая блестевшие от пота плечи, дергая головой на короткой шее вправо-влево.
Местные СМИ подавали бой как матч-реванш, и полный зал сначала молчал в ожидании крови. Песок сыпался вниз, рефери отдыхал, и тогда в зале громко гавкнули, проверяя акустику, потом зал как бы рыгнул после банки пива, и тогда свист и крик заполнили все вокруг, и козлиные морды вскакивали с мест, что-то орали и трясли бутафорскими рогами.
Она пропустила удар в грудь, но смогла уйти от бокового в голову, била, как в стенку, отступала и снова крутила. Снова был удар в грудь, а потом, когда она ловила воздух ртом и свет ламп с потолка уже не слепил, тело выгнул назад удар по почкам. Федор орал протест, судьи писали штрафные очки, а рефери продолжал бой.
Гонг. Первый раунд закончился, и можно стоять, а потом как-то дойти до своего угла. Она шла, а Федор плыл у нее в глазах, и белое полотенце превращалось в простынь.
— Мужик, — выдохнула она, сдирая капу с зубов.
— Я прекращаю бой, — орал ей в ухо Федор и обтирал лицо полотенцем.
— Нет, — она ловила воздух ртом, готовая разодрать губы, — мы знали.
— Мы не знали.
— Сейчас я знаю.
Снова гонг, капа во рту и шаг навстречу.
Им надо меня убить, — стучало в ее голове сквозь удары сердца и визг зала, а глаза видели ручьи черной туши на щеках того, кто ее убивал. Она еще вилась у канатов, била, била и не чувствовала верхней губы, и бровь уже закрывала левый глаз. Как тогда, когда сзади был только орущий зал, канат тер спину и не было Федора.
Она ударила того, кто ее убивал, ногой под левое колено, как бы случайно, в повороте, уходя от канатов — коротко, хлестко, как учил когда-то отец. Противник присел на колено, а она успела увидеть его удивленно-испуганные глаза. Зал не заметил, рефери видел все, остановил бой, штрафные и… снова она шла навстречу. Гонг — второй раунд закончился.
— Ты ляжешь! — чеканя слова, говорил ей в ухо Федор, — после первого же удара ляжешь!
Она смотрела в угол по диагонали, вода текла у нее по лицу, и она не кивала в ответ. Когда выходила — оглянулась, а он понял — край.
«Вика!!!» — орал он ей вслед.
Правила смыли, как написанные мелом. Она стояла, и ей казалось — еще удар, и он начнет ее катать ногами по помосту. Но все было куда мерзее — кровь, им нужна была кровь, а «кукле», маятником ходившей напротив, нужна была ее жизнь, и тот короткий удар под колено «кукла» не простил.
Канаты снова резали спину, и когда титьки того, кто хотел ее убить, уперлись в ее грудь, удар головой, как бы вскользь, в левую косицу, сломал Вику, она повисла на канатах под свист зала. Федор ворвался на ринг, закрыл ее руками — нет! «Все, конец боя!» — орал Федор в лицо рефери, а полотенце становилось красным.
Кровь остановили.
— Вы прекращаете бой? Вы прекращаете бой?!
Она смотрела в глаза Федора и глаза орали: — «Нет!» И сквозь зажатую зубами капу она мычала: — «Нет!»
До гонга оставались секунды, когда, послав все к лешему, она провела свою двойку — удар ногой уже под правое колено и той же ногой, подъемом в скулу — жестко и хлестко. Голова того, кто хотел ее жизнь, мотнулась влево, и он завалился с колена на бок. Дальше случилось то, чего она не ждала. «Баба» с широченными плечами вскочила и стала прыгать, размахивая руками крест-накрест над головой, и орать — «Viоlating!»
Было тихо. Даже сердце пропало. Не было зала и канатов — только ручьи туши, красный, орущий рот и бритые ноги в кроссовках, стучащие по помосту… Рефери пропал.
Она не била от плеча — ей мужики, дошедшие когда-то до Океана, подняли руку и несли по дуге, набирая страшную силу… и прабабка, которую когда-то сапогами возил по избе муж, смотрела ей в спину, ладонью прикрыв дрожащие губы. Глаза существа напротив, рот… и удар. Белое пятно провалилось, она почувствовала, что тот, кто хотел ее убить, рухнул с грохотом, вытянув ноги и уставя глаза к лампам у потолка.
Гы, гы, гы… — прохрипела она в полной тишине, выплюнула и бросила капу на доски. И была тишина, только слышно было, как гудели кондиционеры. И вдруг с ряда вскочила другая, как взорвалась, сорвала кудельный парик, блеснув вороным крылом волос, и заорала: «Колумбия!!!» Наверно, сам старик Боливар зажег фитиль.
…От аэропорта Шереметьево до Москвы 30 минут. Экспресс прибыл на Белорусский вокзал минута в минуту, точно по расписанию. Мы шли к квадратной арке мимо дремавших на путях вагонов, мимо глядящих в глаза друг другу бронзовых любимых. Платок упал на плечи и коса по спине, руки, шинель, солдатские сапоги, штык в небо и шаг в вечность. Бывая тут, я всегда смотрю на тех далеких, застывших навечно для нас.
Федор обхватил руками Вику, а она прижалась к нему, головой упираясь в его подбородок. Она была все-таки ниже его ростом. Короткая золотая косичка горела спелым пшеничным зерном в свете ночной подсветки.
«Всё, всё. В Омск, домой», — тихо говорил он ей.
