Армянское зеркало

Когда то или иное утверждение воспроизводится в качестве истины теми или иными влиятельными группами того или иного общества, критика этих утверждений — дело крайне неблагодарное.

Согласно одному из подобных утверждений, Советский Союз распался, потому что Ленин, создавший Советский Союз, заложил в фундамент создаваемой им конструкции мину замедленного действия под названием «право наций на самоопределение вплоть до отделения». Что именно взрыв этой мины погубил Советскую империю, она же СССР. И что, возможно, Ленин по указаниям неких злых сил, с которыми он был связан, сознательно закладывал эту мину, зная, что в будущем она взорвется с соответствующими последствиями.

Я не буду здесь подробно обсуждать, почему напоминание о том, что Ленин всего лишь собирал уже распавшуюся Российскую империю, распаду которой не помешало отсутствие злокозненного «права наций на самоопределение», не оказывает никакого влияния на сознание тех представителей нашей элиты, которые взяли на вооружение идею, согласно которой СССР распался по вине Ленина, заложившего в его фундамент это самое право наций на самоопределение.

Не буду я подробно обсуждать и то, что никакого влияния на сторонников вышеназванного объяснения распада СССР не оказывает и то очевидное обстоятельство, что данный якобы злокозненный принцип не помешал СССР выиграть мировую войну и превратиться в сверхдержаву.

Вкратце — нечувствительность к ущербности подобного объяснения распада СССР связана с тем, что отдельным элитариям, входящим в определенные элитные группы, выгодно и желательно демонизировать Ленина, который специфическим образом спас русское государство и русский народ от окончательного исторического фиаско.

Когда по каким-то причинам не любят того или иного человека, то с особым иррациональным упорством цепляются за его сколь угодно выдуманные грехи. Вся сила подобных цепляний — в их иррациональности. И все, что я здесь добавлю к очевидной невозможности сочетания рационального подхода к произошедшему с СССР с расхожей идеей пагубности права наций на самоопределение, порождено вовсе не моим желанием кого-либо в чем-либо убедить с помощью логических аргументов. Я давно понял, что это в принципе невозможно, если обвинение носит заведомо предвзятый характер.

Просто невозможно начать обсуждение выборов в Армении и их значения для постсоветской России, не оговорив того, что Османская империя, Австро-Венгерская империя и, наконец, совсем не сходная с ними Британская империя распались, несмотря на то, что в их фундамент не был заложен якобы пагубный принцип права наций на самоопределение. И тем не менее они распались… Империи — это в принципе очень неустойчивые конструкции, распад которых сдерживается определенным историко-волевым полем. Ослабляется поле — империи гибнут.

Да, этому может оказать слабое содействие принцип права наций на самоопределение, но он не может быть источником такой гибели.

Вопрос в том, как ослабляется поле, удерживающее ту или иную империю от распада, и в чем источник этого поля.

А также в том, насколько разнородны части империи, стянутые вышеназванным историко-волевым полем.

А также в том, что это за поле такое.

Марксистская теория, согласно которой государство — это аппарат насилия, позволяющий правящему классу осуществлять свое господство, представляется мне концепцией хотя и убедительной, но не до конца объясняющей существо дела.

Государство существует до тех пор, пока его любят. Следует еще уточнять, что такое историко-волевое поле, удерживающее государство в устойчивом состоянии. Но в первом приближении это, конечно, поле любви. Безлюбое государство рушится. Это справедливо по отношению к любому государству. И это особо справедливо по отношению к тому государству, построение которого осуществлялось именно русским народом.

Тезис, согласно которому русский народ — это народ, обладающий особыми талантами государственного строительства, безусловно, справедлив. Но его необходимо дополнить столь же справедливым тезисом, согласно которому русский народ два раза в ХХ веке разрушил государство, когда перестал его любить.

Сначала по этой причине он разрушил Российскую империю, потом — СССР. И в обоих случаях он же это государство создал и удерживал — до тех пор, пока в каком-то смысле любил. А когда разлюбил — разрушил.

Это не исключает наличия массы привходящих обстоятельств, часть из них уже разобрана, а часть — по-прежнему надежным образом скрыта от общества.

Но проблему любви, ей-же-ей, тут за скобки вывести невозможно. И любит народ не бюрократию, не чиновничий или любой другой произвол, не классовые различия, которые в той или иной степени являются надругательствами над его естественными правами. Любит он нечто совсем другое. Что же именно?

При распаде СССР ценность государства для народного бытия резко приуменьшалась. А после того как распад совершился и явил свои сокрушительные последствия, ценность государства стала преувеличиваться.

Поскольку никакой особой устойчивостью нынешнее российское государство не обладает, а его крах очевидным образом породит сначала геноцид русского народа, равно как и всех других народов нашей страны, а потом — тотальную мировую катастрофу, то настала пора избегать крайностей в определении ценности государства. Однако это нельзя сделать с помощью элементарного смягчения тех или иных оценок природы и существа государственности.

Породить нечто, лишенное той или иной избыточности, можно, только дав позитивное определение государственности. Если оно не аппарат насилия, каковым его сделали сначала марксисты, а потом ревнители распада СССР, и не окончательный кумир, каковым оно объявлено в последние десятилетия, то что же оно тогда?

Будущее покажет, насколько справедлива моя оценка, притом что я вовсе не считаю себя ее единоличным создателем. Испокон веков в тех или иных выражениях говорилось, что государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение. Если это так, а будущее покажет, что это именно так, то тогда государство вторично по отношению к народу и историческому предназначению. А как же иначе?

Советский Союз по определению его создателей был бесклассовым государством, значит, он не был аппаратом насилия одного класса над другим, ибо не было антагонистических классов. Ну и что же его скрепляло? Все мы понимаем, что скрепляла его коммунистическая идеология и что, как только ее обрушили, государство развалилось. А о чем эта идеология говорила?

О построении с помощью Советского Союза коммунизма как Царства Божьего на земле. И поскольку русский народ всегда считал, что его миссия состоит в подобном построении, то для него более важно было само это построение, чем его исторически обусловленные формы. Ими могли быть или православная симфония, или коммунизм, или что-нибудь еще. Важно было, чтобы содержанием всех этих форм было Царство Божье на земле, и чтобы Бог или История, которая у марксистов заменяла Бога, избрали именно русский народ для его построения. Такое избрание называется миссией.

В случае, если народ очень прочно связан с миссией (а русский народ связан с нею очень прочно, его мессианство не выдумано, а несомненно), то отказываясь от миссии, народ отказывается от государства. А отказавшись от государства, он самоликвидируется: или мягко, входя в иное государство, или жестко, прекращая существовать.

Слишком, увы, серьезны исторические подтверждения подобной логики государственного бытия, а также перехода этого бытия к тому, что крупнейшие философы последних столетий, рассматривая альтернативы бытию, именовали Ничто.

Никто не собирается, как мы убедились, вводить русский народ на сколь-нибудь вменяемых основаниях в свои государства. А значит, потеряв государственный суверенитет, он же — бытие, русский народ обретает не возможность менее напряженного и потому якобы благого существования в лоне другого государства, а именно это самое Ничто.

Между тем кому-то казалось, что русский народ сможет обрести неисторическое бытие (которого на самом деле просто не существует) в лоне Евросоюза или Евроатлантики. И на алтарь этой веры, окончательно рухнувшей после начала так называемой СВО, были принесены огромные жертвы.

После того, как была явлена тщета этих жертв (потеря территории, резкое ослабление всего, что гарантирует суверенитет, в первую очередь армии и военной промышленности, нежелание рожать детей в условиях неопределенности существования и так далее), начались судорожные метания, которые, с моей точки зрения, конечно же, прискорбны, но, во-первых, объяснимы — ну как тут не метаться, а во-вторых, — лучше, чем паралич.

Одно из таких метаний именуется СВО. По мне, так определить, что такое СВО и каково должно быть отношение к ней, можно только с использованием представления о поствхожденческих метаниях. А поскольку они лучше паралича, то отношусь я к СВО со скептической позитивностью. Скептической — потому что это метания, причем лишенные целостности. А позитивно — потому что, повторяю, лучше такие метания, чем кома или паралич, то есть это самое Ничто.

Спросят: «А какое отношение эти ваши выкладки общего характера имеют к выборам в Армении?» Отвечаю — тут можно говорить сразу о двух вещах: во-первых, о том, что победивший на выборах Пашинян провозгласил отмену исторического существования армянского народа. А если государство — это и впрямь средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение, то, отменяя историческое предназначение, даже просто историческое существование, Пашинян с откровенностью, которая пока что является редкостью, отменяет и армянский народ как таковой. И заменяет его, прошу прощения, неким армянским сбродом. Подчеркну, что не я говорю о том, что в Армении место народа занимает сброд. Это говорит Пашинян. Еще раз подчеркну, что он говорит об этом с предельной откровенностью.

Если место исторической Армении, которую Пашинян откровенно поносит и фактически называет скверной, занимает некая реальная Армения, единственной характеристикой которой является то, что она неисторична и даже антиисторична, то армянский народ господином Пашиняном отменен. А если народ отменен, а население существует, то по определению «вненародная общность людей» — это сброд.

Пашинян провозгласил, что он превращает народ в сброд. Он, конечно, не произносил этого слова. Но армяне — люди, в общем-то, неглупые, и понять, что Пашинян превращает народ в сброд, они могут. Да и по факту это так и происходит.

А значит, по результатам выборов в Армении большинство армянского населения, поддержав Пашиняна, заявило, что оно хочет превратиться из армянского народа в армяноподобный сброд. К сожалению, это не моя оскорбительная оценка (с чего бы мне оскорблять армян?) и не экзотические рассуждения. Это несомненный факт, который, во-первых, надо довести до армянского сознания и, во-вторых, превратить в политическую стратегию.

Мне скажут, что Пашинян сфальсифицировал выборы, что он деформировал их с применением крайних средств насилия. Конечно же, это так. А как иначе вы будете превращать народ в сброд? Это ведь без насилия не сделаешь. Но народ это насилие стерпел. И стерпел он не только его.

Конечно же, не половина армянского населения решила «опашиняниться», то есть превратиться в сброд. Но это решили как минимум процентов тридцать населения. Никакие фальсификации выборов не организуются на совсем пустом месте. Для них всегда есть предпосылка. И эта предпосылка — 30% «опашиняненных». Превратить их сначала в 49%, а потом — в 51% — нетрудно. Гораздо трудней их получить. И Пашиняну это удалось.

При этом колоссальную инновацию под названием «расплевывание с историей и обретение сбродоподобности» осуществляет темная, очень некрупная личность.

Заметьте, что покамест желающих нечто подобное осуществлять не так много. Но это навязывание сбродоподобности в дальнейшем будет нарастать и охватывать очень многие страны. В сущности, оно есть главный провозвестник конца времен. И армянам выпала «почетная» роль чуть ли не первооткрывателей подобного желания — стать из народа сбродом.

Есть много желающих обсуждать, сколько на самом деле процентов получили малые партии, каковы масштабы фальсификации, осуществленной пашиняновской бандой. Все, что говорится по этому поводу, полностью справедливо. Но, как мне кажется, роль этих, безусловно важных, обстоятельств преувеличена.

У Пашиняна в руках армянский сброд в качестве опорного слоя и реальная власть, содержание которой диаметрально (и это важно) противоположно тому, что обещал данный подонок, приходя к власти.

У Пашиняна в руках именно авторитарная власть. И имея в виде своей опоры сброд, составляющий примерно 30% населения, такая власть осуществит все, что задумано. Ну, предположим, обнаружится фальсификация, и Пашиняну придется признать, что у него в парламенте не больше половины мест, а меньше. Я-то считаю, что этого не произойдет. Но, предположим, это произойдет, и что?

Необходимое число парламентариев, находящихся вне партии Пашиняна, будет Пашиняном прежде всего закуплено, а также запугано. Кое-кто из как бы оппозиционеров, недовольных результатами выборов, недовольны именно тем, что их лишили возможности продаться Пашиняну. У них это, между прочим, на лицах написано крупными буквами.

Поэтому сейчас решающее значение имеет только то, какая часть населения Армении отвергла предлагаемое Пашиняном превращение из армянского народа в самопародию, то есть в армяноподобный сброд. Хотелось бы, чтобы это было больше половины населения. Но, скорее всего, это не так.

Но даже если всерьез не желающих «пашинизироваться» армян 40, 30 или даже 20 процентов, это может быть весьма и весьма существенно. Но только если речь идет о тех, кто совсем всерьез не хочет «пашинизироваться». Притом что под «пашинизацией» я имею в виду именно вышеописанное согласие стать квазиармянским сбродом.

Призываю ли я при этом к восстанию? Нет. Потому что как раз восстание это, будучи совершенно неподготовленным, избыточно экзальтированным и, прошу прощения, болтающимся как некие субстанции в проруби общеармянской неопределенности, достаточно легко будет подавлено. Возможно, кстати, на это и рассчитывают кураторы Пашиняна, которые в этом случае будут одновременно подстрекать к такому восстанию и готовить его разгром.

Намного важнее то, как оформится та часть армянского населения, которая хочет остаться народом. Как уплотнится эта часть, как она институционализируется — будет ли она сохранять нынешнюю аморфность или возникнет политическая кристаллизация.

Для того чтобы такая кристаллизация возникла, нужна историософская, метафизическая и философская внятность в оценке результатов армянских выборов. Не надо подменять горькую правду этих выборов сколь угодно правдивыми восклицаниями о произошедших фальсификациях.

Я понимаю, что этот мой тезис противоречит доминированию прагматики как в российской элите, так и в ориентированной на нее контрэлите, состоящей из неготовых «пашинизироваться» армян. И я никоим образом не собираюсь полностью игнорировать прагматику, отрицая важность тех издержек, которые породит разрыв Армении с Россией, явно запланированный Пашиняном.

Конечно, важно, поступят ли на русский рынок армянские фрукты и армянское вино, и по каким ценам армяне получат газ. Но разве русских, да и армянских прагматиков не убедили события на Украине? О чем там говорили умеренные сторонники сохранения связей с Россией? Такие, как не слишком вменяемый Янукович или более вменяемый Азаров. Они говорили о том, что здравомыслящий украинский народ при их помощи быстро смекнет, сколько он потеряет от разрыва с Россией и сколько приобретет от вхождения в Евросоюз. А поняв, что при вхождении в Евросоюз он больше потеряет, чем приобретет, он не захочет столько терять.

Ну и что произошло на деле? Потеряно оказалось в итоге все. Сознание этих потерь породило хотя бы минимальную вменяемость? Никоим образом.

Прагматика, во-первых, обладает некой ограниченной правотой, которую недопустимо игнорировать.

Она, во-вторых, абсолютизируется теми, кто в нее верует, считая, что ею обусловлено все на свете.

И она, в-третьих, никогда не имела решающего значения на крутых поворотах истории. Про это очень убедительно говорит герой одного из произведений того самого Достоевского, к которому так любят обращаться в последнее время спичрайтеры наших крупных политиков.

Позволю себе процитировать, что он говорит по этому поводу: «Попробуйте же бросьте взгляд на историю человечества; ну, что вы увидите? Величественно? Пожалуй, хоть и величественно; уж один колосс Родосский, например, чего стоит! <…> Пестро? Пожалуй, хоть и пестро; разобрать только во все века и у всех народов одни парадные мундиры на военных и статских — уж одно это чего стоит, а с вицмундирами и совсем можно ногу сломать; ни один историк не устоит. Однообразно? Ну, пожалуй, и однообразно: дерутся да дерутся, и теперь дерутся, и прежде дрались, и после дрались, — согласитесь, что это даже уж слишком однообразно. Одним словом, все можно сказать о всемирной истории, все, что только самому расстроенному воображению в голову может прийти. Одного только нельзя сказать, — что благоразумно. На первом слове поперхнетесь. И даже вот какая тут штука поминутно встречается: постоянно ведь являются в жизни такие благонравные и благоразумные люди, такие мудрецы и любители рода человеческого, которые именно задают себе целью всю жизнь вести себя как можно благонравнее и благоразумнее, так сказать, светить собой ближним, собственно для того, чтоб доказать им, что действительно можно на свете прожить и благонравно, и благоразумно. И что ж? Известно, многие из этих любителей, рано ли, поздно ли, под конец жизни изменяли себе, произведя какой-нибудь анекдот, иногда даже из самых неприличнейших. Теперь вас спрошу: чего же можно ожидать от человека как от существа, одаренного такими странными качествами? Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент. Именно свои фантастические мечты, свою пошлейшую глупость пожелает удержать за собой единственно для того, чтоб самому себе подтвердить (точно это так уж очень необходимо), что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши, на которых хоть и играют сами законы природы собственноручно, но грозят до того доиграться, что уж мимо календаря и захотеть ничего нельзя будет».

Мне возразят, что подобную околесицу несет не сам великий и крайне благоразумный Достоевский, а не слишком адекватный герой его повести «Записки из подполья». И что нельзя в политике ориентироваться на мнение какого-то Достоевского. Надо ориентироваться на выкладки, интересы и этот самый всеобъемлющий прагматизм. Ну так мы уже ориентировались на него, желая войти в Европу и жертвуя слишком многим ради этого якобы неотменяемого вхождения. А нам объяснили, что нас по вполне иррациональным причинам на порог этой самой Европы не пустят, а пообещали это самое вхождение только для того, чтобы нас добить.

А еще мы ориентировались на дух Анкориджа, опять-таки, сугубо прагматический. И теперь оказалось, что он… Чтобы не сыпать соль на раны нашей анкориджелюбивой элиты, не буду договаривать, что именно произошло с этим духом и где именно он оказался.

А еще мы прагматически ориентируемся на Турцию. А как иначе? Если с Европой и с США не выгорело, так с ней-то должно выгореть. И с Эрдоганом вроде отношения хорошие. А то, что он говорит о неоосманизме, так это так, для красного словца.

Поясняю. Жила-была Османская империя, которая для каждого, кто верит в ислам (а таких миллиарды), есть абсолютно необходимый халифат (может быть, еще арабский, но это слишком давние дела). Потом Османская империя распалась не потому, что у входивших в нее народов было право на самоопределение, а потому что туркам осточертели арабы и все прочие. И возник такой Кемаль Ататюрк, заявивший, что будет только национальная Турция, которая рано или поздно войдет в Европу. Ничего не напоминает?

А потом пришел Эрдоган и заявил, что кемалисты, включая военных, которые были верны духу кемализма в течение очень долгого времени, это предатели и что халифат надо восстанавливать. При этом все понимают, что восстановить его можно, только разорвав на части нынешнюю Россию. И на картах Эрдогана это прямо указано, и Алиев Эрдогану присягнул, и «Серые волки» стали уже ядром нового тюркского процесса. А у нас…

У нас доминирует постимперская клановая псевдопрагматическая логика. В рамках этой логики до недавних пор вопреки всему эрдогановская Турция была главным другом как в силу иррациональной тяги к приобретению не европейских, так турецких друзей, так и в силу прямых клановых обстоятельств, которые я обсуждать не собираюсь. И было совершенно ясно, что и карабахский сюжет, и сюжет сирийский в существенной степени являются жертвами на алтарь русско-турецкой дружбы.

Спросят: «Предлагаете ей изменять для поддержки Армении?» Отвечаю — никоим образом. Это вообще недопустимо. А уж тем более потому, что пашиняновская Армения буквально пресмыкается перед Турцией и главным турецким сателлитом, которым является Азербайджан. А я никоим образом не прославляю иррациональность политики, а всего лишь говорю об ограниченности ее рациональности, которая, конечно, необходима, но уж никак не в Армении закавыка, коль скоро речь идет о русско-турецких отношениях. Закавыка в Турции и ее неоосманизме. В ее свирепом политическом разрыве с почитаемым ранее кемализмом, который этот османизм отвергал как преступление перед турецким народом, караемое смертью. Отвергал-то он отвергал, и доотвергался. Так что же получается?

Что историческая Турция стремительно восстанавливается в виде Османской империи и халифата. Что создать этот халифат можно только на обломках России. Что Пашинян отвергает историчность Армении ради того, чтобы присягнуть историчности Турции. А название этой историчности — армянская резня, осуществленная турками. Тут уж из песни слов не выкинешь. Что уйти-то, конечно, с Южного Кавказа можно, но только в случае, если ты готов отдать Северный Кавказ. Дагестан прежде всего, но и не только.

Что тебе для минимального баланса нужно иметь связь с Ираном, и что рано или поздно историчность Ирана и историчность Турции столкнутся между собой, и одновременно не получится дружить и с Турцией, и с Ираном. А Турция с тобой дружить не захочет (захочет ли дружить Иран — отдельный вопрос). И что в чьи бы объятия ты ни кинулся, выясняется, во-первых, что тебя кидают в одностороннем порядке, во-вторых, что ты не наращиваешь, а снижаешь все потенциалы, включая территориальные, а в-третьих, что тебя в этих объятьях буквально хотят удушить и считают приговоренным к такому удушению.

Так что если хочешь жить, то придется перестать осуждать ту имперскую логику и ту неотменяемость мессианства, без которых ты потеряешь остаточное российское государство еще в первой половине ХХI века.

Согласен, что Армения в ее нынешнем состоянии нам тут подсобить не может. Но вернуться-то на Южный Кавказ придется по необходимости, и не только туда. А при этом возвращении историчность будет многое значить. Я не к вопросу о христианской историчности Армении, которая на алтарь христианской веры приносила жертву тысячелетиями, кстати, именно поэтому Пашинян так борется с Армянской апостольской церковью. Нам не с Арменией надо дружить против Азербайджана и Турции. Это и иррационально, и невозможно, потому что «пашинизированная» Армения раболепно пресмыкается перед Азербайджаном и его турецким куратором (это нравилось сторонникам русско-турецкой дружбы).

Нам надо посмотреть в армянское зеркало на себя и спросить: мы-то на что готовы? С нашей-то историчностью, с нашей миссией, с нашей имперскостью — что происходит? У нас есть предназначение? Наше государство есть средство его продления и его развития?

Меня мои западные коллеги неоднократно спрашивали: «Русские это еще римляне или уже итальянцы?» И я всегда отвечал, что никто нам не позволит стать итальянцами, да мы и не захотим. Захотим ли — вопрос открытый. А вот то, что не позволят, уже достаточно очевидно. И дополнительную возможность соприкоснуться с этой унизительной очевидностью дает нам то, что я называю армянским зеркалом, оно же — выборы в Армении.

Если мы, вглядевшись дополнительно еще и в это зеркало, опамятуемся и до конца вернемся к себе, то вопрос об Армении будет решаться нами сообразно результатам нашего возвращения на Южный Кавказ, как это было и при Российской империи, и при утверждении СССР. А как будут звать нового Мясникяна, в этом случае предугадывать не надо. Ясно только, что это уж никак не Пашинян. Не та ориентация, не тот масштаб личности, не та нравственная и экзистенциальная чистота. А судьбу Пашиняна решим тогда не мы, а та часть армян, которая останется народом и сметет псевдоармянский сброд, а не одного Пашиняна и его банду. Масштаб проблемы сейчас таков, и в ней прагматика должна занять свое достойное и скромное место. Обязательно займет.