«Искусство — это то, чем мир станет, а не то, что он есть»

«Kunst ist, was Welt wird, nicht was Welt ist»

Эти слова австрийского мыслителя Карла Крауса сегодня звучат почти как вызов. Современная и особенно массовая культура все чаще воспринимает искусство как зеркало действительности. Художнику предлагается фиксировать происходящее, повестку дня, иллюстрировать актуальные социальные тренды, пассивно отражать страхи общества или развлекать потребителя эффектной формой. Но если искусство лишь отражает существующий мир, то оно неизбежно начинает тиражировать его противоречия, страхи и распад.

Вероятно, Карл Краус в своих размышлениях имел в виду прежде всего творческую природу искусства, его способность открывать новые возможности человеческого бытия, а не копировать существующую действительность. Но именно поэтому искусство обладает и воспитательной силой. Ведь человек формируется не только тем, что уже существует, но и тем образом человека, который искусство делает зримым.

Краус предлагает такой взгляд: искусство рождается не из стремления повторить мир, а из стремления его превзойти. Оно делает видимым не только то, что есть, но и то, что может быть, создавая образ человека, способного изменить действительность. Поэтому подлинное искусство обращено не столько к настоящему, сколько к будущему.

Именно в этом контексте разговор о японской культуре оказывается неожиданно актуальным.

Когда говорят о Японии, обычно вспоминают сакуру, гейш, самураев, чайную церемонию или дзэн. Все это действительно является частью японской цивилизации. Но ее духовное содержание скрывается значительно глубже. Его нельзя свести ни к религии, ни к эстетике, ни к национальному характеру.

Японская культура на протяжении веков стремилась воспитать человека через красоту, дисциплину и преемственность.

Возникает закономерный вопрос: каким образом искусство вообще способно воспитывать человека?

Ответ японской культуры удивительно прост: искусство перестает быть особой областью жизни и становится ее формой. Человек ежедневно соприкасается с красотой — берет в руки чайную чашу, пишет кистью, любуется свитком, участвует в празднике, рассматривает семейных кукол, входит в храм или сад. Все это постепенно формирует внимание, чувство меры, уважение к труду и память о предках. Именно поэтому в Японии так сложно провести границу между высоким искусством и повседневностью. Красота оказывается не роскошью, а способом организации жизни.

Почти любое традиционное искусство Японии — театр Но, икебана, каллиграфия, чайное действо, изготовление кукол (нинге), создание лаковых изделий, керамика — представляет собой не только художественную практику, но и путь внутреннего формирования личности. Освоение ремесла означает освоение самого себя. Здесь невозможно отделить технику от нравственного усилия.

Не случайно многие традиционные японские искусства оканчиваются словом «до» — «путь»: тядо (путь чая), седо (путь каллиграфии), кадо (путь цветов). В японской традиции путь означает не просто последовательность действий и не совокупность профессиональных навыков. Это длительная работа над собой, в которой совершенствование мастерства неотделимо от совершенствования личности. Человек осваивает искусство не только для того, чтобы создать прекрасную вещь, но и для того, чтобы самому стать лучше. Именно поэтому художественная практика становится одновременно и нравственной дисциплиной.

Этим японское искусство принципиально отличается от распространенного сегодня представления о творчестве как о свободном самовыражении. Индивидуальность мастера раскрывается не через разрушение традиции, а через глубокое овладение ею. Настоящий художник не противопоставляет себя предшественникам. Он вступает с ними в диалог.

В основе такого отношения лежит японское понятие «ва», которое принято переводить словом «гармония». Однако гармония здесь означает не стремление любой ценой избежать конфликта. Скорее, это способность разных людей, поколений и социальных ролей складываться в единое целое, не уничтожая друг друга.

Ва — это не отсутствие противоречий, а стремление к такому способу жизни, при котором личные действия укрепляют общее, а не разрушают его.

Именно поэтому в Японии столь большое значение имеет преемственность. Многие художественные школы существуют сотни лет, имена мастеров передаются от поколения к поколению, семейные мастерские работают веками. Прошлое воспринимается не как груз, который необходимо отбросить ради будущего, а как основание, без которого будущее вообще невозможно построить.

Достаточно вспомнить одного из крупнейших современных мастеров нинге — Мэнъя Сехо, четырнадцатого главу кукольной мастерской «Мэнсе», история которой насчитывает более трех столетий. Начиная с XVIII века представители этой семьи создавали госе-нинге для аристократии. Сегодня Мэнъя Сехо продолжает семейную традицию, не копируя произведения предков, а творчески переосмысляя их, сохраняя глубокое уважение к материалу, форме и художественным принципам, выработанным многими поколениями мастеров.

Еще одной поразительной особенностью японской цивилизации является ее способность воспринимать чужой опыт, не утрачивая собственной культурной основы. На протяжении полутора тысячелетий Япония неоднократно сталкивалась с мощным внешним влиянием — китайским, корейским, европейским, а позднее американским. Менялись политические эпохи, государственное устройство, хозяйственный уклад, вооружение, технологии, образовательные системы. Заимствовались религиозные идеи, философские учения, письменность, научные знания, художественные формы. Однако всякий раз Япония стремилась не заменить собственное мировоззрение чужим, а встроить новое знание в уже существующую систему ценностей.

Подобная способность требует высокой внутренней культуры. Заимствовать значительно легче, чем творчески перерабатывать. Еще легче отказаться от собственного наследия, объявив его устаревшим. Японская цивилизация на протяжении веков выбирала иной путь. Она не стремилась сохранить традицию в неизменном виде, превращая ее в музейный экспонат. Напротив, традиция оставалась живой именно потому, что была способна развиваться. Но развитие понималось не как отрицание прошлого, а как продолжение его внутренней логики.

История Японии показывает удивительную закономерность. Чем сильнее было внешнее влияние, тем настойчивее общество стремилось сохранить культурный стержень. Заимствования касались форм, технологий, способов организации государства, но не разрушали фундаментальных представлений о месте человека в мире, о ценности преемственности, о роли семьи, учителя, ремесла и искусства в жизни общества. Именно поэтому японская культура не растворялась в чужих влияниях, а превращала их в часть собственного исторического пути.

В этом, вероятно, и заключается одна из важнейших особенностей японской духовной традиции. Она не строится на противопоставлении «своего» и «чужого». Она исходит из убеждения, что чужой опыт может стать источником развития лишь тогда, когда существует собственное культурное ядро, способное этот опыт осмыслить, преобразить и сделать частью своей истории. Народ, утративший такой внутренний стержень, перестает различать, что следует принять, а что — отвергнуть. Народ же, сохранивший его, способен учиться у всего мира, не переставая быть самим собой.

Приведем примеры.

В VI веке на Японские острова пришел буддизм. Вместе с новой религией из Китая и Кореи были восприняты письменность, философские идеи, элементы государственного устройства, нормы придворной культуры, достижения архитектуры и высокая книжная традиция. Для складывавшегося японского государства это имело огромное значение. Новая система знаний позволяла осмыслить устройство общества, сформировать государственный аппарат и включить Японию в широкий культурный мир Восточной Азии.

Однако принятие буддизма не означало отказа от собственной духовной традиции. Задолго до появления буддийских учений жизнь японского общества определялась представлениями, которые позднее получили название «синто», — почитанием ками, особым отношением к природе, памяти предков, родной земле и общине. Именно эта традиция формировала повседневную жизнь народа, его праздники, обряды и представления о связи человека с окружающим миром.

Казалось бы, встреча двух столь разных мировоззрений должна была привести к вытеснению одного другим. Подобные примеры история знает. Но Япония пошла иным путем. Вместо борьбы за исключительное господство постепенно сложилось своеобразное сосуществование и взаимное влияние двух традиций. Буддизм принес новые философские представления о человеке, страдании, сострадании и пути духовного совершенствования, оказал огромное влияние на литературу, живопись, архитектуру, садовое искусство и скульптуру. Синто же продолжало сохранять связь общества с исторической памятью, родом, природой и национальными святынями.

На протяжении многих столетий японцы нередко посещали и синтоистские святилища, и буддийские храмы, не ощущая в этом противоречия. Для европейского сознания, привыкшего мыслить в категориях взаимоисключающих систем, подобное сосуществование может показаться необычным. Однако именно оно свидетельствует о характерной особенности японской культуры: стремлении не разрушить уже существующую духовную основу, а расширить ее, включив в нее новые смыслы.

Это был не механический компромисс и не простое сосуществование двух религий. Речь шла о более глубоком культурном принципе. Новое не уничтожало старое, а вступало с ним в диалог. Заимствование превращалось не в копирование, а в творческое освоение.

То же можно сказать и о китайской письменности. Заимствование иероглифов стало одним из важнейших культурных событий японской истории. Но вместе с письменностью Япония не превратилась в «маленький Китай». Заимствованный инструмент был творчески переосмыслен. Возникли собственные азбуки — хирагана и катакана, появилась оригинальная литература, родились такие произведения, как «Повесть о Гэндзи», не имеющие прямых аналогов в китайской традиции. Восприняв чужую форму, японская культура сохранила собственный голос.

Еще более показательна эпоха Мэйдзи. После столетий относительной изоляции Япония в короткий срок открылась миру. Страна заимствовала западную науку, промышленность, военное дело, систему образования, философию, архитектуру и художественные направления. Казалось бы, столь стремительная модернизация должна была привести к утрате культурной самобытности.

Однако произошло обратное. Осваивая достижения Запада, японское общество не отказалось от своих представлений о роли семьи, преемственности, об уважении к учителю, о значении традиционного искусства и культурной памяти. Новые технологии не отменили чайную церемонию, театр Но, каллиграфию или многовековые ремесленные школы. Они вошли в жизнь страны, не разрушив ее духовный фундамент.

Именно поэтому культурный обмен нельзя понимать как растворение одной культуры в другой. Его смысл заключается не в утрате собственной идентичности, а в обогащении, которое становится возможным лишь тогда, когда каждая сторона сохраняет свой внутренний стержень. История Японии показывает, что открытость миру вовсе не требует отказа от самого себя. Напротив, только культура, знающая собственные основания, способна по-настоящему воспринимать чужое.

Для японской культуры сохранение традиции никогда не было самоцелью. Традицию сохраняли не потому, что она древняя, и не потому, что она национальная. Ее сохраняли потому, что видели в ней средство воспитания человека. Если традиция перестает воспитывать, она превращается в музейный экспонат. Если же она продолжает формировать личность, она остается живой культурой. Именно поэтому в Японии ремесла, театр, каллиграфия, чайное действо и семейные праздники воспринимались не как пережитки прошлого, а как необходимая часть воспитания новых поколений.

Этот опыт заслуживает внимания далеко не потому, что Россия должна перенимать японские формы культуры. Подлинный интерес представляет сам принцип.

Мы живем в эпоху, когда в мире разрушение традиции все чаще объявляется условием прогресса. Были разные страницы в истории нашей Родины. Примечательно то, что, несмотря на разные лозунги и споры, даже после Великой Октябрьской революции самое ценное из дворянской культуры было «подарено» народу и стало его достоянием. Новое же поколение призывает начать историю заново, отметая огромный и важнейший пласт истории нашей страны. Каждая культурная революция обещает освобождение через отказ от памяти. Но общество, потерявшее преемственность, теряет способность воспроизводить самого человека.

Именно здесь опыт Японии оказывается неожиданно современным. Он напоминает, что культура — это не собрание музейных ценностей и не индустрия развлечений. Это способ сохранения человека во времени.

Изначально русская мысль выражала похожую идею словом «соборность», пока этот термин не оброс рядом негативных ассоциаций. Конечно, нельзя механически отождествлять соборность и японское ва. Они выросли из разных исторических и духовных традиций. Но оба понятия исходят из убеждения, что человек становится человеком только в живой связи с другими людьми, с историей и с культурой своего народа.

Есть еще одно обстоятельство, которое особенно бросается в глаза тем, кто долго общается с японцами. В России распространено явление безусловного поклонения Японии. Однако сами японцы редко испытывают симпатию к человеку, который восторгается их страной и культурой лишь потому, что не интересуется собственной страной, а ее культура ему непонятна. Куда больше уважения вызывает тот, кто глубоко любит русскую культуру и именно поэтому способен понять любовь японца к своей.

Настоящий диалог начинается не с отказа от собственной культурной идентичности, а с ее осознания.

Поэтому главное тут — вовсе не выверенность чайной церемонии, не эстетика минимализма и не знаменитая японская вежливость. Самое главное — это понимание искусства как силы, воспитывающей человека и сохраняющей народ.

В этом смысле слова Карла Крауса приобретают удивительную конкретность. Искусство действительно оказывается тем, чем мир станет. Потому что именно искусство создает образ человека, который будет жить в этом мире завтра.

Сегодня этот вопрос приобретает особую остроту. Если искусство перестает воспитывать, оно начинает лишь отражать распад. Если культура перестает соединять поколения, общество теряет историческую память. Если исчезает представление о будущем человеке, исчезает и само будущее.

Японская культура интересна не как экзотика и не как предмет восхищения. Она интересна как одно из свидетельств того, что искусство возникает там, где народ понимает культуру как основу своего исторического существования. И в этом бережном отношении к собственным истокам у японцев определенно есть чему поучиться.