logo
Статья
/ Наталья Севрюкова
Первой полноценной американской большой стратегией в политическом, а не в военном смысле слова, была стратегия сдерживания СССР в период холодной войны. А потому настойчивое обращение к теме большой стратегии на фоне возврата к мироустройству, в котором снова на передний план выступает противостояние великих держав, не случайно

«Каковы должны быть направления атаки на Россию, господа?»

Что осталось от демократии?Что осталось от демократии?
(cc)ArtisticOperations

Новая холодная война давно превратилась из фигуры речи в реальность, как бы нас ни убеждали в обратном.

Напомним лишь несколько фактов из диалога между Россией и США за последние месяцы.

В декабре прошлого года делегация из США, формально представляющая Совет по международным отношениям, предъявила России ультиматум. Более подробно об этом можно прочитать в статье «Запад проигрывает, и значит, Россия должна сдаться».

Согласно ультиматуму, будущее России зависит от того, согласна ли она сдать все завоеванные в последние годы позиции, в том числе прекратить защищать своих граждан на Донбассе и вернуть Крым Украине (что означает фактический добровольный отказ от суверенитета), и отползти на место, которое определено для страны, «потерпевшей ошеломительное поражение [в холодной войне], сопровождавшееся потерей лица».

В январе этого года тот же Совет по международным отношениям выпустил большой программный документ под говорящим названием «Сдерживание России. Как ответить на вмешательство Москвы в американскую демократию и растущий геополитический вызов», в котором было прямо сказано, что обе страны вступили в новую холодную войну.

13 февраля в том же Совете по международным отношениям состоялась дискуссия на тему стратегии сдерживания России. Содержание дискуссии можно определить первым вопросом ведущей к экспертам: «Каковы должны быть направления атаки на Россию, господа?»

Почти одновременно на полях конференции «Россия на Ближнем Востоке» в международном дискуссионном клубе «Валдай» в Москве обсуждали «высокий уровень участия» России в глобальной политике, который требует от нее окончательного оформления статуса великой державы.

20 февраля ТАСС опубликовал интервью с научным директором клуба «Валдай» Федором Лукьяновым, который в очередной раз заверил российскую и международную общественность, что такие планы российское руководство перед собой не ставит. «От России ждут, что она либо заменит США в лучшие годы, либо еще хлеще — станет новым Советским Союзом, который составит некий баланс, конкуренцию, альтернативу», — заметил Лукьянов и после этого заявил, что у нашей страны, точнее, у ее элиты, нет и не будет желания становиться ни первым, ни вторым. То есть отвечать на вызов холодной войны, в том числе идеологический.

1 марта президент России Владимир Путин в своем послании Федеральному Собранию жестко обозначил суверенный внешнеполитический курс России и фактически объявил новую индустриализацию.

А 3 марта американский журнал The National Interest уже комментировал внешнюю политику США «в условиях разворачивающейся новой Холодной войны с Россией».

Таким образом, мы будем исходить из реальности и обопремся на тезис о том, что новая холодная война имеет место быть.

В связи с этим надо затронуть вопрос так называемой «большой стратегии», который очень активно обсуждается сейчас в американском обществе. Это тем более актуально, что первой полноценной американской большой стратегией в политическом, а не в военном смысле слова, была стратегия сдерживания СССР в период холодной войны. А потому настойчивое обращение к теме большой стратегии на фоне возврата к мироустройству, в котором снова на передний план выступает противостояние великих держав, не случайно.

Что такое «большая стратегия»

Большая стратегия (англ. grand strategy) — это англосаксонское понятие. И поэтому за разъяснением мы обратимся к соответствующим источникам.

Наиболее емкое определение мы находим на энциклопедическом сайте Оксфордского университета: «Большая стратегия — это высший уровень государственного управления, на котором определяется, каким образом государства или иные политические единицы распределяют приоритеты и мобилизуют военные, дипломатические, политические, экономические и иные источники власти для обеспечения того, что они воспринимают как свои интересы». Эти интересы, говорится далее в определении, могут быть минимальными, например, выживание государства, или более масштабными, такими как установление определенного регионального или мирового порядка.

Чаше всего понятие «большой стратегии» связывается с ведущими державами: США, Великобританией, Францией (до начала Первой мировой войны), Советским Союзом/Россией и Китаем.

Исследования в области больших стратегий включают в себя изучение подъема и упадка великих держав, а также их способности отвечать на стратегические вызовы.

В этом смысле, считают оксфордские эксперты, можно говорить о разнице подходов к «большой стратегии» между консерваторами и либералами. Первые чаще определяют большую стратегию через обеспечение безопасности (защиты от внешних угроз) путем поддержания текущего баланса между странами или прямого обеспечения гегемонии и не проблематизируют национальное государство. Вторые уделяют большее внимание идеологическому подчинению и продвижению своих идей вовне, а во внешней политике чаще апеллируют к понятию глобального порядка и взаимопроникновения государств. Добавим, что эти две группы еще иногда условно называют изоляционистами и интернационалистами.

Концепция большой стратегии была заимствована из военной сферы. Само понятие «большой стратегии» сформулировал британский военный аналитик Лиддел Гарт в книге «Стратегия непрямых действий», часть которой впервые была опубликована в 1929 году. Целиком книга вышла в 1954 году, а второе издание книги с формулировкой большой стратегии — в 1967 году. В ней автор определил роль большой стратегии как подчинение других государств при помощи комплексных мер. «Роль большой, или высшей, стратегии», — писал Гарт, — «заключается в том, чтобы координировать и направлять все ресурсы страны или группы стран на достижение политической цели войны — цели, которая определяется большой, или государственной, политикой». Развивая свою мысль об отличии большой стратегии от стратегии в узком военном понимании этого слова, Гарт пояснил, что «военная мощь является только одним из средств большой стратегии, которая в целях ослабления воли противника к сопротивлению должна принимать во внимание и использовать всю силу и мощь финансового, дипломатического, коммерческого и, не последнего по важности, идеологического давления».

В задачи нашей статьи не входит исследование стратегии сдерживания СССР как большой стратегии США во время холодной войны. Мы обратимся к современности и посмотрим, что понимается под большой стратегией сейчас.

Есть ли у Трампа большая стратегия?

В период последней президентской гонки 2016 года и первые месяцы после победы Дональда Трампа американские СМИ писали, что большой стратегии у Дональда Трампа нет.

При этом в американском обществе почему-то совсем мало обсуждалась интеллектуальная группа под условным руководством выпускника Гарварда Джулиуса Крейна, которого именуют «киндер-сюрпризом». Эта группа официально работает уже год, имеет непосредственное отношение к Дональду Трампу и замахнулась аж на принципиально новое идеологическое и концептуальное оформление политики Соединенных Штатов Америки с опорой на консерватизм. Более подробно мы обсудим эту интеллектуальную группу в отдельной статье.

Сейчас о смене большой стратегии США не пишет только ленивый. Но большая стратегия, как уже было указано выше, предполагает цель. И вот эта цель не изменилась. Ею продолжает оставаться обеспечение безальтернативной гегемонии США в мире.

Судя по тому, что мы видим, текущая смена стратегии — вещь инструментальная. Она определяется тем, что предыдущая стратегия либерального глобализма, которая открыто реализовывалась последнюю четверть века, на определенном этапе забуксовала. И коль уж в мире поднимается волна антилиберализма и антиглобализма, эта волна должна быть вовремя перехвачена, возглавлена, нейтрализована и направлена в нужное русло, иначе она погребет под собой бывшего гегемона вместе с его либеральным глобализмом.

Таким образом, англосаксонские элиты, что называется, вовремя «подсуетились» и сменили правила игры, сметя все фигуры с шахматной доски до того, как получить уже неизбежный мат. И вот мы видим сначала заявления в ведущих западных изданиях о том, что пора вернуться от «хаоса к порядку», затем наблюдаем феерический «Брекзит» в Великобритании (она первая дала толчок!), потом не менее феерический взлет Дональда Трампа с националистической программой в США и разъяренный глобалистский истеблишмент, воюющий с «новым поворотом».

Авторитетный журнал Foreign Affairs, «проанализировав произошедшее», 16 февраля 2018 года написал: «Трамп отклонился от традиционной большой стратегии США в одном важном компоненте. По меньшей мере, после окончания холодной войны, демократические и республиканские администрации проводили большую стратегию, которую ученые назвали „либеральной гегемонией“. Гегемония состояла в том, что США поставили цель стать самой могущественной страной мира, намного опережающей всех остальных, а либерализм состоял в том, что США намеревались трансформировать международную систему в некий порядок по правилам, которые регулировались многосторонними институтами, и трансформировать страны в рыночные демократии, свободно торгующие между собой. Разорвав со своими предшественниками, Трамп вынул элемент „либерализма“ из концепции „либеральной гегемонии“. Он все еще намеревается сохранить экономическое и военное превосходство и роль США в качестве арбитра в вопросах безопасности в большинстве регионов мира, но он выбрал отказ от продвижения демократии и устранился от многих многосторонних торговых соглашений. Иными словами, Трамп перешел к совершенно новой большой стратегии США: нелиберальной гегемонии».

Итак, от чего отказался новый американский президент?

Продолжение следует.