Попытки США восстановить однополярный мир могут закончиться очень кроваво

Вольфганг Штрек — один из наиболее известных европейских ученых, работающих на стыке социологии и политэкономии, почетный директор Института Макса Планка по исследованию общества в Кёльне. В своей книге «Между глобализмом и демократией: политическая экономия на закате неолиберализма» немецкий ученый описывает процессы постепенной трансформации капитализма под воздействием неолиберализма с последующим становлением однополярного мира с США в роли гегемона.

По мнению Штрека, такая формация изначально была неустойчивой, и уже давно наступил момент, начиная с которого США могли сохранять свою гегемонию только посредством постоянного ведения войн. Растущее доминирование Китая поставило мир на порог новой холодной войны, а заявки быстро развивающихся стран на экспансию и доминирование всегда несут в себе угрозу крупных и кровавых конфликтов.

В интервью главному редактору журнала Jacobin Лорену Балхорну Штрек рассказал о своем понимании текущих мировых процессов и возможных путях развития событий в контексте ближневосточных конфликтов, российской спецоперации и усиливающейся роли БРИКС на мировой арене. ИА Красная Весна публикует сокращенный перевод материала.

Продолжение. Начало: Неолиберализм открыл путь американской гегемонии

---

Лорен Балхорн: Поговорим о переломных моментах последних 30 лет. Я задаюсь вопросом — мы могли бы сейчас посмотреть на пандемию коронавируса, на войну на Украине, как на триггер определенных фрагментаций, но можем ли мы рассматривать как точку, в которой всё это начало дробиться после финансового кризиса [2008 года]?

Вольфганг Штрек: Да, да, в своей книге я это тоже показываю. Кривые на графиках, показывающие увеличение мировой торговли, увеличение движения капиталов после 2008 года выравниваются или идут вниз.

Лорен Балхорн: Да, и одновременно Китай начинает впервые — ну, не впервые, но всё больше и больше — выстраивать самостоятельную индустриальную политику.

Вольфганг Штрек: У них это, по сути, было и раньше, они просто это замалчивали. То есть, если очень смело сформулировать гипотезу, то можно сказать, что Китай — это националистическое государство, которое поддерживает капиталистическую экономику. А Америка — это капиталистическая экономика, которая поддерживает государство. И это совсем разные динамики. Если рассматривать подъем и упадок неолиберализма — а я говорю, что он исчерпан, с ним покончено, — тогда можно взять эти 30 лет и это рассмотреть.

Место, где неолиберализм начал гнить с тяжелыми последствиями — это американское общество. Число заключенных в тюрьмах, число умерших от наркотиков, разрушенные семьи, Средний Запад, который начал распадаться вместе с деиндустриализацией… А мы всегда смотрим на Сан-Франциско и Нью-Йорк! То есть не мы с вами, а европейцы. И говорят «всё же прекрасно». Там ничего не прекрасно! И это действительно больное общество.

Тут у меня есть свое воспоминание. В 1992-м, кажется, тогда выбрали Клинтона <…>, мы видели, как машиностроительная индустрия из Милуоки мигрировала на юг.

Мы видели, что ее можно было бы удержать с помощью правильной кадровой политики, и построить нечто, что усилило бы переговорную позицию работников по отношению к работодателям. Harley Davidson была одной из таких компанией. И тогда мы увидели, что даже у профсоюзов была эта проблема — отчасти они уже давно сложили оружие.

И к этому добавилась еще одна ситуация. В первые два года правления Клинтона была такая комиссия Данлопа, которая искала пути для усиления профсоюзов. А это нужно еще себе представить — в американской политической экономике! Вся эта забава длилась два года, а потом были промежуточные выборы [в конгресс США] — и контроль перешел к Ньюту Гингричу (республиканец, спикер палаты представителей конгресса США в 1995–1999 годах — примИА Красная Весна). Потребовалось два месяца, чтобы Клинтон полностью изменил политику правительства. И тогда неолиберализм начал действовать в полную силу, отменив социальную политику, социальное, как это называлось, благополучие. «Wellfare as we know it. Да, мы отменяем это».

Стало видно, как тонок был лед остатков социал-демократии в Америке. И тогда можно было наблюдать, как в Соединенных Штатах это всё больше и больше двигалось в этом направлении. Пока потом не наступил момент, с которого этот однополярный мир мог удерживаться только посредством постоянного ведения войн. С 1990 года нет ни одного дня, когда Соединенные Штаты с кем-нибудь не воевали.

А потом началась «война с террором», и тогда можно было видеть, как кривая военных расходов в Америке за очень короткое время поднялась выше пика расходов времен холодной войны. Потом начались эти безумные операции — Ирак и так далее. Разрушение всех государственных структур на Среднем или на Ближнем Востоке. Ливия и другие — всё в щепки, кроме Израиля.

И это была попытка перенести превосходство, которое когда-то было экономическим и культурным, на военную мощь: «Если вы у нас ничему больше научиться не можете, то тогда вы должны хотя бы повиноваться». И я в каком-то роде был свидетелем этого перехода — демонтажа послевоенного порядка, а затем перехода на неолиберальный путь, который потом, собственно, потерпел неудачу, и это уже можно было видеть по кризисам того времени.

Сейчас мы все еще страдаем от этого, потому что они [США] думали, что когда вы закачиваете невероятные суммы денег в экономику — это кейнсианство. Только они забыли, что у Кейнса эти долги потом должны быть погашены. Но там ничего не погашено, всё продолжается. И Байден потом снова делал это, потому что думал, что это якобы индустриальная политика. Я просто хочу сказать, что рыба начала гнить с головы, но потом она вооружилась до зубов и попыталась поймать другую рыбу.

И когда это всё было реализовано, то можно было больше не считаться с собственным обществом. А потом они столкнулись с этой безнадежной демагогией Трампа, который предлагает им сейчас что-то вроде эдакой своего рода фантазии о всемогуществе.

Лорен Балхорн: Да, абсолютно. Но я имею в виду твое предыдущее описание Среднего Запада, как вымершего, растворяющегося. Очень хорошо описывает и мои детские впечатления. Значительные части страны действительно растворяются. Социальные связи распадаются. Это социальная деградация, которую, как мне кажется, Европа иногда не совсем может себе представить.

До этого ты сказал, что с неолиберализмом покончено. В 2008 году была знаменитая обложка журнала Newsweek «We are a Socialists now» (Теперь мы социалисты — прим. ИА Красная Весна), то есть мы слышим на протяжении 15, даже 17 лет, что этой системе конец.

Тем не менее, если, например, посмотреть на то, сколько крупных концернов имеют свои штаб-квартиры в США, сколько резервов хранится в долларах, то центральность США остается, на мой взгляд, бесспорной. Если мы посмотрим на последние, скажем, четыре года, с войной на Украине, с исключением России из системы SWIFT и из разных интернациональных связей, считаешь ли ты, что эта война ускорила деглобализацию и вывела [мир] на новый уровень? Потому что, по моему мнению, сейчас нам грозит холодная война с Китаем. Многие страны Глобального Юга, вероятно, не согласны с санкциями, но финансовая система, созданная США, остается, по большому счету стабильной, или нет?

Вольфганг Штрек: Нет, нет, нет. Я это не так вижу. Скажем так, с предсказаниями я всегда был и остаюсь очень-очень осторожным, как раз потому, что придерживаюсь историзма, согласно которому теория истории должна допускать совпадения и, так сказать, странные происшествия. Например, когда идет война — Клаузевиц сказал, что война — это игра в кости — вы уже не знаете, как всё пройдет. Всё может пойти так или эдак. А войн сейчас много.

Но я хочу сказать, санкции против России не функционируют. Многие это видят. Страны BRICS пытаются прямо сейчас в финансовой системе выстроить Банк развития, который позволит им выстроить технологию системы расчетов, которая больше не использует доллар. Сначала люди пожмут плечами: «Боже мой, почему бы им не платить в долларах?» Но это вопиющая проблема, потому что американцы выводят глобальные претензии своей экономико-правовой системы из того, что сегодня никто никому ничего не может заплатить таким образом, чтобы средства не прошли через какой-нибудь нью-йоркский банк. А это значит, что они могут подпасть под какие-либо санкции.

Лорен Балхорн: Да. Это то, что сейчас является проблемой для российских элит.

Вольфганг Штрек: Да, именно. И поэтому они начинают выстраивать что-то свое. И им это необходимо. И как мне видится, всё это ведет к своего рода новой многополярности. Другими словами — американцам не удастся восстановить однополярность. Но они попытаются это сделать. И это может очень кроваво закончиться. Мне в последнее время приходит такая мысль, что большие проявления капитализма в его стремлении к экспансии всегда связаны с большими войнами.

Голландцы вытеснили своим флотом из мира генуэзцев. Англичане англо-голландской войной перенесли центр капитализма из Амстердама в Лондон. На европейском континенте — основание Германской империи, что совсем не следует недооценивать: модернизация, новая капиталистическая держава. Очень важна Первая мировая война — разрушение традиционных империй, существовавших еще с феодальных времен, их замена национальными государствами, и одновременно Версальский договор, который, кстати, весьма интересен тем, что впервые предусматривал коллективные договоры, автономию и профсоюзы, они даже были включены в Версальский договор.

И причем в разделе, в котором учреждается Международная организация труда, говорится о несправедливости в сфере труда, в промышленности и т. д., и поэтому что-то должно было быть предпринято. А чтобы это состоялось, нам необходима свобода собраний и свобода образования организаций, и тому подобное. И в 1918 году в [Версальском] договоре, для этого создается Международная организация труда. Это я называю Первым послевоенным соглашением. Но ничего из этого не работает. Отчасти, можно сказать, потому что американцы в этом не участвуют. И потому, что Британская империя в принципе сломлена и больше не может выполнять роль гегемона, а американцы не хотят.

И тогда возникает вопрос, должны ли, и могут ли Япония и Германия стать самостоятельными центрами хищнического капитализма? Но затем следует «второе послевоенное соглашение». Вторая мировая война решает эти проблемы и ставит капитализм на «новые ноги», на «ноги» Бреттон-Вудского соглашения.

Я задаюсь вопросом, было же окончание еще одной войны, а именно 1990-й — окончание холодной войны, которая конечно же тоже была связана с наращиванием вооружений в Америке: «мы загоним их до смерти», и все в том же духе. Горбачев вовремя понял, что лучше бы ему выбраться из этого с целой шкурой. И тогда встает вопрос: спустя 30 или 35 лет снова дошло до ситуации, в которой намечается большая «зачистка» в войне между Америкой и Китаем?

Лорен Балхорн: В этом отношении Украина — в лучшем случае второстепенное место действий?

Вольфганг Штрек: В этом отношении Украина, скажем так, — это место, где различные мировые силы усвоили, что от американцев освободиться так просто нельзя. Что экспансивная сила американского капитализма и милитаризма всё ближе подступается к ядерной державе.

Хотя у самих американцев проблемы с безопасностью нет. Ты же страну знаешь лучше, чем я. Они сидят на континенте, на громадном континенте. У них всего две границы, которые по сути границами не являются: одна с Мексикой и одна с Канадой, а кроме этого — два океана. В этой огромной стране есть всё, что нужно. Они могут столько войн проигрывать, сколько хотят — они этого даже не заметят.

Они проиграли войну в Ираке. А теперь представь себе, после того, как война проиграна, иракский флот, ВМС поднимается вверх по реке Потомак и требует выдать ему Джорджа Буша, чтобы доставить его на военный трибунал в Гаагу. Полный абсурд — несмотря на то, что американцы проиграли войну. Они этого даже не замечают.

И в этом отношении я считаю, что в мире (в Бразилии, Китае и т. д.) — всё же утвердилась мысль, что если хочешь выбраться из этих кандалов и разрушить гегемонию… Я, кстати, в книге рассчитал: имперская рента, которую гегемон [получает], должна превышать расходы на [поддержание] империи. И что-то должно перераспределяться внутри метрополии так, чтобы граждане были согласны с сохранением этой колоссальной военной державы. Тут можно сказать, что в какой-то момент этот баланс стал для американцев отрицательным. Вот тогда и появилась MAGA (Make America Great Again — «Сделаем Америку снова великой» — основной лозунг избирательной кампании Трампа — прим. ИА Красная Весна).

Теперь мы имеем падающего гегемона, который не знает, чего хочет. Хочет ли он оздоровить экономику за счет того, что будет вытягивать из других еще больше или он хочет оздоровить экономику, наводя порядок у себя дома и оставив других в покое? У Трампа никогда не было ясно, какой из этих двух [вариантов] он хочет реализовывать. Думаю, миру стало понятно, что нам нужно что-то делать.

Я сейчас читаю о планах создания Банка развития BRICS, который функционирует с другой валютой, нежели та, что у Соединенных Штатов. А потом слышу, что в Америке идут дискуссии, что «на первого, кто внесет в этот банк взнос, мы нападем, потому что это [взнос] является объявлением войны». Я бы сказал, что мы можем надеяться на медленный переход к многополярности, и в равной степени нам следует опасаться, что это будет сопряжено с войной ради реструктуризации. Войны можно использовать для списания долгов. И в какой-то момент этот долг должен быть списан.

Лорен Балхорн: Если посмотреть на не просто намечающийся, а уже идущий конфликт между Соединенными Штатами и Китаем, если почитать пресс-релизы или заявления китайского МИД за последнее время, там ведь постоянно говорится, что они хотят защитить правила свободной торговли и мир свободной торговли. То есть они выставляют себя в качестве защитников status quo. Я не являюсь экспертом по России, но по моему мнению, у русских вообще нет четких представлений о том, как должен быть устроен мировой рынок.

Так в чем тогда суть конфликтов? Элиты этого мира, возможно, желают определенной эмансипации от американского господства. Но я не вижу больше никаких конкурирующих представлений о другой экономике, другом общественном устройстве.

Вольфганг Штрек: Я считаю, что такое развитие событий происходит не через представления, а через невыносимость существующей ситуации. Они должны это чувствовать — так больше не может продолжаться. Как Ленин определял революционный момент: «верхи не могут, а низы не хотят». И то, что верхи больше не могут, действительно видно по накапливающимся кризисным симптомам. Что в последний момент они вынуждены прибегать к насилию, если они вообще хотят пытаться что-то еще удерживать.

А низы должны начать всё больше и больше воспринимать доминирование больших американских техноконцернов, как проблему для собственного суверенитета. И тогда им придется набраться смелости, чтобы что-то предпринять. А они же наблюдают друг за другом. Насколько он силен? Что делает этот Трамп?

Вот только вчера видел это электронное письмо, которое [генеральный секретарь НАТО Марк] Рютте написал Трампу. Боже! Он пишет как полевой командир [писал бы] императору Калигуле! Облизывая ноги! Можно сказать, что когда система рушится, тогда видишь безумцев, приходящих к власти, потому что другие уже не могут [прийти к власти]. Если посмотреть, как в последние годы нарастало безумие, то можно сказать, что китайцы остаются единственными, кто более-менее здраво мыслит. Китайская внешняя политика ведь всегда является политикой стабильности. Вполне возможно, что они понимают, что если сейчас начнется война, то они вовсе не обязательно ее выиграют.

В Америке дискуссия о Фукидиде среди стратегов становится всё острее. Фукидид объясняет поражение Афин в Пелопонесской войне тем, что афиняне напали на Спарту, на спартанцев недостаточно рано, пока те были еще настолько слабы, чтобы с ними можно было бы легко расправиться. Они упустили правильный момент, и да, в американских стратегических дискуссиях, насколько я могу за ними следить, это всегда играет роль. Когда? Не стоит ли уже сейчас?

Лорен Балхорн: Если мы рассмотрим нынешнюю политическую ситуацию: верхи, возможно, больше не могут, низы больше не хотят, но те общественные акторы, на которых мы еще, быть может, 30-40 лет назад ориентировались, невероятно ослаблены по сравнению с тем временем. В Германии, вероятно, чуть меньше, чем на Среднем Западе, но в целом все общественные акторы, к которым исторически имели отношение левые, ослаблены. Видишь ли ты потенциальные источники сопротивления или создания нового мира? Есть ли где-нибудь надежда?

Вольфганг Штрек: Мда. Как ученый, я бы сказал: нам нужно действительно «потеплее одеться». Осталось совсем немного остатков надежного мирного миропорядка, как во внутренней политике, так и в мировой, на которые еще можно опереться. «Оденьтесь потеплее» означает действительно начать готовиться, так как это может иметь катастрофические последствия.

Я родился в 1946 году и, после временного пребывания в лагере для беженцев, вырос в Мюнстере. Тогда это была груда развалин. Я еще помню эти развалины, мы тогда детьми в них играли. Моя мать всегда ужасно боялась, что мы наступим на какой-нибудь неразорвавшийся снаряд. После войны действительность выглядит вот так!

Но [новое] поколение, эти люди, эти бербоки или как их там всех зовут, у них нет вообще никакого представления об этом! Они думают, что война — это инструмент, которым можно делать добро. Нет, нет, это нечто совсем-совсем другое. Это потенциальное развязывание насилия, которое нависает над нами, и в то же время деморализация людей, которые больше не признают коллективной способности к действию, которые сидят и говорят «ну да, каждый сам кузнец своего счастья», и всё такое.

Нам еще в профсоюзном обучении говорили: «Ребята, нет, нет, нет, уроки прошлого совсем другие, из вас может что-то получиться, но только если вы будете проявлять солидарность». Где это еще существует сегодня? И тут я могу сказать: если что-то не будет восстановлено всеми возможными способами, то будущее может быть чрезвычайно плохим.

Лорен Балхорн: Ободряющие слова Вольфганга Штрека. Большое спасибо за очень интересную дискуссию.