А этот мир точно знает, к чему он стремится?
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 20 февраля 2026 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья. Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствую Вас.
Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка.
Анна Шафран: Хотелось бы сегодня поговорить о многополярном мире. Вообще, в принципе как концепция — что это? Потому что видения того, каким должен быть этот самый «многополярный мир», у нас по большому счету нет. Какая роль отведена той или иной стране? Что она должна сделать для того, чтобы этот многополярный мир плотно, зримо, ощутимо вступил в свои права? У администрации Трампа абсолютно очевидно есть свой сценарий, есть свой план, который они последовательно реализуют и при этом методично пытаются демонтировать тот самый нарождающийся многополярный мир. У Китая вроде бы есть своя картина мира, но нельзя сказать, чтобы она нравилась всем представителям Глобального Юга.
В чем политико-философская концепция многополярного мира? И в связи с этим что должна транслировать Россия вовне, чтобы дать альтернативу западноцентричному миру?
Сергей Кургинян: Когда говорится «многополярный мир», то понятно, что это «не однополярный». Будут ли американцы господствовать над всем человечеством, и тогда это будет однополярный мир, или будет как-то по-другому, и тогда это будет многополярный мир?
Дальше возникает вопрос, что такое тогда полюс? Полюс равен нации? Уганда — это тоже полюс? Или нет? Как только говорится о многополярном мире, возникает необходимость уточнения понятия «полюс». Пока как бы говорится: американцы, вы не будете господствовать, мир будет многополярным, это значит — он не будет американоцентричным.
Мы знаем, что такое биполярный мир — это мир СССР и Соединенных Штатов: Соединенные Штаты берут под свой контроль одну часть мира, мы берем под себя другую. В общем-то, конечно, руководствуясь Потсдамскими соглашениями о разделе мира. Почему Греция вдруг стала американской? Мы же так не хотели. Польшу, например, Сталин брать не хотел, он хотел Грецию. А Черчилль кричал, что это мягкое подбрюшье и его нельзя отдавать русским. Тогда американцы оперлись в Греции на профашистские элементы и начали уничтожать Компартию и все остальные связанные с ней силы, которые воевали с фашизмом. Почему Франция не стала коммунистической? Какие-то договоренности были, и это называлось раздел мира. На языке наших врагов — в основном, конечно, неонацистов, тех, кто начал пересматривать свою идеологию после 1945 года, — это все называлось «мир ялтинских хищников». И ведь действительно, взяли и поделили.
Внутри этого раздела было очень много различных подводных камней, например, Черчилль совершенно не хотел, чтобы Британская империя рухнула, а Рузвельт монотонно ее уничтожал. И Черчилль умолял: оставьте Индию, пусть Индия будет у нас. Ему говорили: нет. И поделили Индию на собственно Индию и Пакистан, началась война Индии с Пакистаном и так далее. Раздел мира был непростым, он был связан с деколонизацией, и возникли страны третьего мира — имелось в виду, что первый — американский, а второй — советский.
Это были некоторые конструкции, которые существовали очень отчетливо — вплоть до краха Советского Союза.
Организация Объединенных Наций — это организация, созданная на руинах Третьего рейха. И заметьте, что там не организация многих полюсов, там организация объединенных (чего?) наций. И это тоже понятие, требующее определения. Поскольку мир был привычный и не сильно менялся, мы не слишком заморачивались с определениями.
А теперь наступает время, когда определение становится фактором собственно политическим. Если этот мир многополярный, а не наций, то надо строить организацию, которая будет называться «Организация многих полюсов», или «Организация объединенных полюсов» — ООП (не путать с Палестиной). Потому что каждый раз, когда речь идет о полюсе, речь идет о том, что некоторые маленькие страны оказываются под опекой, мягко говоря, больших. Это наш полюс — а это их полюс. А где проходит граница? Что такое неприсоединившиеся к полюсам?
Дело не в том, устраивает ли Глобальный Юг китайская модель. А дело в том, что рано или поздно китайская модель будет основана на том, что есть зона влияния Китая. А поскольку мир очень далеко ушел от понятия «наш задний двор», то Китай уже присутствует и в Африке, и в Латинской Америке, и где угодно так же, как присутствуют американцы и прочие.
А когда эти полюса возникнут? Устроит ли это те маленькие страны, которые скажут, что мы не хотим быть под полюсом, мы хотим в Организацию Объединенных Наций, мы — нация, а не полюс. Это же будет серьезный вопрос.
Поэтому сама эта концепция, когда она отходит от понятия однополярной и биполярной, требует существенных уточнений. И она прямо противостоит Организации Объединенных Наций. Дипломатия — это отдельная наука и даже искусство, — я убежден, что именно искусство, — и когда один из величайших художников этого дела, маркиз де Талейран, говорил, что язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли, он имел в виду дипломата: тут специальная лингвистика и все прочее. Поэтому можно стучать кулаком по столу и говорить: «Даешь многополярный мир, а не американский!» и «Мы отстаиваем приоритеты Организации Объединенных Наций». Но полюс и нация — понятия в научном смысле несочетаемые!
Теперь начинаем рассматривать понятие «нация». Сразу приходится рассматривать историю человечества. Первой формой самоидентификации человеческих сообществ был род. Я не буду говорить о матриархате, были материнские роды, потом отцовские. Это очень сохранилось в Библии, поэтому, в сущности, всякому человеку, который читал Ветхий Завет, это понятно — колена Иаковы, то есть род, — вот эти колена фактически родственники. Что их объединяет? Праотец.
Значит, какое-то время эти роды́ существовали-существовали, потом оказалось, что они быстро вырождаются: близкокровные родственники — это не есть генетически хорошо. Тогда начались обмены невестами: твой род, мой род, я возьму невесту из твоего рода, а ты из моего, и так далее — и возникло племя.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мы начали разговор о многополярном мире, оказалось, что надо выяснить, что такое полюс и что такое нация. А если хотим выяснить, что такое нация, то вернулись к роду и сейчас дошли до племени.
Сергей Кургинян: Племени, да. Но племя же должно чем-то объединяться. Оно не может объединяться просто группой родственников. Значит, они должны объединяться богами, тотемами или чем-то еще — оно должно объединяться чем-то уже религиозным. Не хочу сказать, что религия возникает только для таких объединений. Религия — это острейшая потребность человека преодолеть сознание смертности, она была, есть и будет, нет тут никаких вопросов. Но с точки зрения функциональной она обеспечила [объединение] племени. Потом эти племена начали разрастаться, возникли народности, в которых уже был не какой-нибудь полузвериный бог, а, например, Олимп — на нем же много богов. Многобожие с, например, верховным Зевсом, который фактически собою знаменует некое устройство человеческого общества, перенося его на Олимп. А потом возникли монотеистические религии. И тогда племя, народность превратились в народ.
Народ — это общность, объединенная одной большой религией. Иудейский народ возник вместе с иудаизмом. А до этого это было семитское племя. Бегало одно племя, рядом соседние, и, честно говоря, ничем не отличались друг от друга — такие же пастухи, такие же семиты… Но вот возникла великая религия, и всё — возник народ. А потом это все продлевается в Новом Завете — и возникает христианство, потом православный народ, католический народ и так далее.
Когда наши, мной крайне уважаемые деятели религиозные, говорят о тождестве народа, русскости и религии, то они, в сущности, повторяют фразу, что француз — это католик, а русские — это православные.
Это замечательная, как я считаю, формула, в ней ничего плохого не вижу, но на что она наехала, на какие камни? Первый камень — что религия универсальна: не может быть христианской религии для одного народа. А второе — что начались войны.
Испанцы тоже католики. И императоры Габсбургской империи говорили: ну так давайте все объединим, и будет у нас единая великая католическая империя. Что на это ответили англичане? Они сказали, что у них будет англиканство — лишь бы не объединяться. А что на это говорили французы? Они просто воевали и всё. Но тут возникла еще одна неожиданность, еще более крупная: возникли светские люди, которые есть часть народа, а в бога не верят. И очень быстро наступила эпоха Просвещения. А еще возникли протестанты. И встал вопрос: а, собственно говоря, кто такой король, которого в Реймсе венчали или где-нибудь еще в каком-то великом месте. Это король католиков? Так он для нас иуда, чудовище, монстр. Начались еще религиозные войны внутри христианства.
Чем они кончились? Как выглядел классический мир, в котором мы жили? Вот он и был миром наций.
Когда стало ясно, что эти общности государственные расколоты как минимум на три части — протестанты, католики и светские люди, — стало ясно, что нужно построить другую формулу общности.
Что такое французы как нация? Это единство языка, территории проживания, культурных ценностей и чего-то такого, что называется «благоговение перед Францией», священные камни — этос. То есть история, разрушение которой и есть разрушение нации.
Эти константы и объединяющие их группы нужно было окончательно легитимировать — утвердить их правомочность. Для этого произошли серии буржуазных революций, которые, в сущности, отождествили нацию с буржуазным устройством. Нации по-настоящему строились в ходе буржуазных революций. Французская нация, другие. И это устройство мира, при котором все нации более-менее осознают себя, окончательно было конституировано так называемой Вестфальской системой — чтобы не резать друг друга до конца.
Возник мир наций. Нации воевали друг с другом, но они внутренне находились в пределах некой одной формулы, которая и называлась на научном языке Modernity, или модерн. И вот это устройство, при котором выше всего человек, религия отделена от государства, но существует и уважаема, право людей исповедовать разную религию существует, а удерживается все правовым каркасом, культурой (не тронь ее!), языком, историей и какими-то еще священными камнями, этосом, «благоговением перед Францией» и так далее — эту общность удерживает. Француз с этого момента не равно католик, потому что есть гугенот, а есть просто светский человек, и их всё больше. Но дальше же нужно поднять что-то на пьедестал! Если это не бог, потому что он не для всех, то что для всех? Прогресс и гуманизм.
Гуманизм — это вера в человека, а прогресс — это исступленная необходимость развиваться. Мы восходим, мы развиваемся, мы движемся вперед, ну, по сути, к богу — к самообожению: «…и райских светлых сеней // Достигнет человек, и Богом станет сам». Это буржуазно-национальное устройство называется еще устройством модерн. И оно жило, и могло бы жить и дальше. Но появились (по очень многим основаниям) силы, которые сказали, что это всё закончено.
И когда говорится, да подумаешь, какие-то постмодернисты, это отдельные философы, что они бредили, никого это не касалось, — это глубокая неправда.
Постмодернизм с подрывом всех оснований модерна существовал как супердвижение, которое сказало, что закончилась целая серия проектов. Проект «Гуманизм» закончился, проект «Модерн» закончился. И дальше, если вы прочитаете их внимательно, там будет сказано, что закончился, собственно, проект «Человек». А затем Фукуяма, а за ним Демократическая партия начали говорить «конец истории», и оказалось, что никакого модерна нет. И религиозно это проблематично, ибо одни ждут мессию, другие ждут второго пришествия, третьи еще чего-нибудь, и их не устраивает то, что все взяло и закончилось. А на чем закончилось?
Этот мир, с постоянным подрывом оснований модерна, начался, в сущности, уже с Гегеля. Потому что уже Гегель говорил о том, что за эпохой исторического духа, когда национальное государство — это ого-го, придет эпоха нового духа, который, вообще-то говоря, не будет создавать открытий. Он все открытия будет бесконечно инвентаризировать. Бодлер писал: «Да, колыбель моя была в библиотеке». Основой нового духа для Гегеля, — а это не маленькая величина — была библиотека, то есть каталогизация существующих открытий с фактическим запретом на новизну.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мы сейчас затронули тему проектов, которые, как нам говорят, подошли к завершению: гуманизм, модерн, человек. Вы сейчас вспомнили Гегеля и остановились на каталогизации и остановке развития или открытий.
Сергей Кургинян: Да. Кто такой Фукуяма? Фукуяма — это совсем некрупный философ, который оказался в нужном месте в нужное время. Но мелкий Фукуяма сумел популяризировать тезис Кожева, нашего соотечественника, крупного философа, продолжателя дела Гегеля, к тому же Кожев создатель Объединенной Европы.
А что происходит, если мы занимаемся проблематизацией истории? Там говорится, что типов власти может быть несколько. Это может быть власть отца, и это авторитаризм. Это может быть власть права, это как бы демократия. Это может быть власть Бога, и это теократия. А последний тип, говорит Кожев — это власть господина над рабом. Дальше Хайдеггер или кто-нибудь еще из них, они говорят: смерть метафизики. Мы уже не верим в бога, не верим ни во что. Какая последняя метафизика остается? Метафизика власти. Значит, если это не судья, не бог и не отец нации, тогда это кто? Это господин, который властвует над рабом.
Это то, что непрерывно обсуждает трамповская Америка. Потому что, в отличие от Америки, где властвовали демократы, трамповская Америка очень идеологична. Американцам вообще это свойственно. Что происходило до Трампа? А до Трампа заявили, что философией мира будет постмодерн с его отказом от истории (Фукуяма), от человека как такового и от всех остальных фундаментальных констант, что и всколыхнуло в том числе Америку и нас всех, по принципу «ну вы вообще!».
Вот это «вообще» в Европе и в демократических Соединенных Штатах стало просто обалдеть какое. И оно разрушило все существовавшие западные политические системы. Потому что западные политические системы с демократической партией и республиканской, или «Ликудом» и «Аводой», они держались на консенсусе модерна. Когда у вас есть разные партии, и они спорят, то есть что-то, что их объединяет. Вне консенсуса спор невозможен, он превращается в гражданскую войну. Консенсусом был модерн. Что хотел Кемаль Ататюрк в начале ХХ века в Турции? Модернизированную Турцию — национальное турецкое государство, которое, как он считал, войдет в Европу. Поскольку национальные государства и идеи империи противостоят друг другу, то это суперактуальный вопрос.
Русские, как показали все опыты последних десятилетий, — а нас всех называют русскими, и это правильно — не захотели стать нацией, мы имперский гиперэтнос, или народ, не нация. В России гиперэтнос русский, он как Солнце объединяет планетарную систему, состоящую из других народов, — «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь». Это имперский принцип, который был отменен Вестфальской системой, при том что было много империй, которые окончательно были подорваны французской буржуазной революцией и наполеоновскими войнами. И это все начало возникать и возникать снова. Давайте всмотримся в процесс в Австрии. И мы увидим, что там шевелится восстановление Австрийской империи. И Орбан совсем не так прост, как кажется. Посмотрите, кто в его окружении — там Габсбурги. Там еще не открыты карты до конца. Вопрос об империях снова встал на повестку дня.
В Китае все зависит от отношения к династии Юань, то есть к чингизидам. Когда пишется, что это великая китайская династия, значит, готовьтесь к империи. Когда пишется, что это монгольские поработители, значит, все желают остаться в пределах великого китайского народа, который такой большой, что ему ничего другого и не надо. Но не все же забыли чудовищные войны между ханьцами и другими народами Китая, маньчжурские завоевания и все прочее. Китай внутри совсем не так прост.
Когда говорится, что Вьетнам — это национальное государство, то достаточно внимательно посмотреть — вы там увидите людей, которые вообще совсем не похожи друг на друга, совсем разные антропологические типы. У них же тоже есть всякие возможности идентифицироваться. Все это снова начало двигаться в состояние этнократии. Как только разрушился биполярный мир, и коммунизм, капитализм и все прочее, начало разрушаться христианство и все великие мировые религии. И сказал это не кто-нибудь, а лютый враг Советского Союза и натуральный поляк Кароль Юзеф Войтыла, который был папой римским Иоанном Павлом II, и был совсем неглупым папой римским. Он сказал, что на обломках коммунизма мы построили цивилизацию смерти.
Сильное высказывание? Дальше возникает вопрос, а что же это за метафизика? И вот вам американцы демонстрируют, что за метафизика — господин и раб. Этот Мадуро — раб, а мы — господа. Почему это так сделали? Потому что господин имеет право на все, а раб ни на что. Мы сдвинулись в ту эпоху, потому что ушли все другие форматы, на которых это все определялось. Чудовищную роль в разрушении человека и мира, — а нельзя, разрушив человека, оставить мир, — сыграли демократы. И возмущение ими носило сугубо правильный характер. Понятно, что перверсии, зоофилия, бесконечный разврат, отсутствие каких бы то ни было скреп, все эти гендеры и все остальное. Но это только мелочи по отношению к тому, что они разрушили.
Америка Трампа есть реакция на это разрушение. «Шалишь — так не будет!» Это консервативная реакция, которая, казалось бы, является реакцией модерна. И есть много черт, говорящих о том, что трамповская Америка — это попытка реставрации модерна.
Но есть еще одно место на планете, где буквально и на протяжении десятилетий реализовывалось концепция модерна, нации модерна и модернизации. Это место называется Российская Федерация. Весь проект разрушения Советского Союза — это было стремление к развитию классического буржуазного модерна. Если вы вслушаетесь в Трампа, то он тоже говорит о классическом буржуазном модерне. Об американском — Трамп, о русском — Путин. Но беда состоит в том, что мир ушел так далеко, что собрать назад нации и национальные государства — очень трудно. А они, для того чтобы быть полюсами, должны становиться очень большими.
Суверенитет — это не так просто. В современном мире есть два с половиной суверенных государства. Все остальные борются или делают вид, что борются. Это Америка, это Китай и, как бы, Иран. Это вопрос спорный. Все остальное… на чем базируется суверенитет? Каковы константы этого суверенитета? Это тоже вопрос. Экономика не стоит на месте, все движется черт-те куда. Мир действительно накрывает эта глобальная паутина, которую, конечно, можно проклясть и пытаться разрушить, что и делает Трамп. Трамп прямо все рушит, говорит: «Вернемся в добрый старый мир наций».
Но нет единого однородного трампизма. Есть три трампизма. Первый «трампизм» — христианско-консервативный. Он самый простой, массовый, где всё — «МАГА-МАГА-МАГА». Его сила в его простоте и размытой массивности, он большой. Он тоже не постоянен, потому что все двигается от евангелизма, который еще недавно был самым главным, как ни странно, к радикальному католицизму. И мои коллеги говорят, что мы хорошо понимали, какое значение Opus Dei имеет в Испании — это католический орден, а почему оно так велико в Соединенных Штатах — это же вопрос. Это отдельный конструкт. Но этот христианский консерватизм отнюдь не исчерпывает «трампизма».
Вторая сила маркируется именем Бэннона, который был совсем близок к Трампу, потом как бы отдалился, а в общем-то не очень отдалился, поди там разбери, но он декларирует нечто конкретное и он не скрывает того, что его кумиром является Юлиус Эвола.
А Юлиус Эвола — это «кризис современного мира», это «модерн должен быть уничтожен». И это, конечно, друг Гиммлера и Гитлера, приехавший с ними встречаться в 1945-м, попавший под бомбовый удар и оставшееся время ездивший в инвалидной коляске и очень усиленно строивший неонацизм. Очень! У нас тоже есть поклонники этого Эволы. Все остальные неонацисты — Савитри Деви, Мигель Серрано и прочие — это всё более слабые люди по отношению к нему. Но главное — там нет уже никакого современного мира, он должен быть уничтожен. Культура должна быть взорвана. Это все старые институты, мир будет построен совсем иначе на руинах модерна.
А еще есть «Темное просвещение» Тиля, Кремниевой долины, которое грандиозно отрицает константу американской политики под названием демократия, и в которой строится тоже какой-то мир, новый, еще более зловещий, чем мир Бэннона.
И там внутри идет борьба при том, что демократы с их постчеловечеством только выжидают. И идет колоссальная философская дискуссия по этому поводу. Эта дискуссия фактически маркируется фигурой Питера Тиля, миллиардера, открытого гомосексуалиста — к вопросу о железном соблюдении консервативных ценностей «трампизмом», и к вопросу об Эпштейне и обо всем, что мы знаем там. Уверяю вас, что никакого устойчивого морального каркаса с его пуританскими константами уже нет. То есть, может быть, на какой-нибудь американской ферме он и процветает, но только не в истеблишменте. Там все иначе. Совсем иначе! Это Рим времени упадка со всеми его формулами разврата. Если одному императору мила Кибела, а кому-нибудь все-таки мил Юпитер, то это вовсе не значит, что кто-нибудь из них на нравственные основы опирается. Это всё подорвано вместе с миром модерна, который-то предполагал железный моральный каркас имени Иммануила Канта. Без этого нет никакого модерна. Так вот, это всё спорит.
А в завершение я, как вишенку на этом «торте», выложу нечто, что, казалось бы, очень сложным образом соотносится с этими очевидными вещами, которые накладываются на экономику. Мы обсуждали, зачем нужна Гренландия и так далее. В свое время я был советником председателя Совета министров и дружил с Олегом Шениным и другими крупными деятелями Компартии. У меня в ту пору шли беседы с разного рода людьми, они и продолжаются, но тогда как-то особенно интересно было, ведь еще все было неустойчиво и непонятно было самое ближайшее будущее. И один из очень серьезных людей, ныне покойный, глядя на меня, сказал: «А ты знаешь, что наши-то в ЦРУ? У них же есть проекты, они говорят, как мир будет устроен».
Я спрашиваю: «И что же это за проекты?»
«А вот, — говорит, — будешь удивляться, любитель Достоевского, что он называется ими достаточно открыто проектом „Великий инквизитор“.
Теперь, что такое этот «Великий инквизитор»? Моя мать, известная литературовед, дружила с совсем известным литературоведом предыдущей эпохи, Вильмонтом, который всю жизнь занимался Гёте и Шиллером, но говорил, что так и не понял, откуда взял Шиллер то, что изложил в этом «Великом инквизиторе». Понятно, что маркиз де Поза — доблестный мальтиец, там все говорится прямым текстом, а что там с Великим инквизитором-то? Говорящим, что мир надо оставить тленью, но не свободе, и что «во имя справедливости извечной Сын Божий был распят». Король спрашивает: «Эту мысль ты мнишь укоренить во всей Европе?» Инквизитор: «Во всех краях, где процветает крест».
Это очень давняя конструкция, которую осмелился задеть Шиллер. Но дальше все литературоведы удивляются: при такой нелюбви гениальных писателей к тому, чтобы ссылаться на других писателей (у них у всех гонор о-го-го), почему Достоевский в «Братьях Карамазовых» прямо воспроизвел проект «Великий инквизитор» устами Ивана Карамазова?
Похоже, есть триада: Шиллер, Достоевский и то, что мне говорил мой собеседник, занимающий очень высокое место в известной структуре — что наши твердо убеждены, что «будет так».
Но это все, соединяясь, — также к вопросу о радикальном католицизме — объединяется с тем, что если Пентагон и всякие там РУМО, это все структуры, существующие в каком-то смысле «необязательно» в католическом и конкретно иезуитском поле, то Джорджтаун, Фордхейм и все остальное — это малоисследованная именно иезуитская Америка. И в том числе ближайшие родственники семейства Даллесов были там.
Совершенно ясно, что такое государство, основанное на проекте «Великий инквизитор», строили иезуиты в Парагвае, пусть чуть-чуть раньше времени начали, но этот проект не отменен.
И если этот проект говорит о том, что «будут миллиарды счастливых младенцев и малое число страдальцев, взявших на себя познание добра и зла», то… какой вывод? Что вид Homo sapiens будет поделен на части. И это уже следующий этап. Но как только этот проект «Великий инквизитор» начинает разворачиваться в виде умеренно закрытого американского мегапроекта, сразу же в игру вступает проект «Омега», который поддерживают уже военные — Северное командование и не только. Проект «Великий инквизитор» предполагает полное порабощение «счастливых младенцев» — полное! — инфантилизацию человечества и «шапочку» сверху. Сравните с «темным просвещением» Тиля.
Это вопрос о неединстве вида Homo sapiens, источником которого является древнейший гностицизм. Он всегда утверждал, что вид человеческий не един: есть пневматики — подлинные люди, психики — полулюди и хилики, которые вообще не люди. И этот гностицизм всплывал и всплывал, и именно он всплыл в середине ХХ века — может быть, не до конца явно, ибо Гитлер льстил немецкому народу по необходимости — но он всплыл, а потом фюрер сказал, что немецкий народ оказался не достоин фюрера. И в неонацизме уже ни о каком немецком народе речи не идет. Это идеология СС. Она всегда была черно-интернациональна.
Значит, идет ли вопрос о построении обычных полюсов, или что имеется в виду? Что имел в виду Шваб под константами устройства мира, если мы обсуждаем философию? Он имел в виду приватизированное советское предприятие, большое, где есть своя больница, своя школа, свои профилактории, свой жилищный фонд, свое воспроизводство кадров и гимн корпорации, которая становится основой.
У меня, в моем Экспериментальном творческом центре, какое-то время работал, и я очень относился к этому трепетно, Георгий Петрович Щедровицкий. Это был умнейший человек, живущий идеями. Я даже не буду обсуждать наши с ним споры по поводу идей, здесь меня другое интересует. Он был близким другом Александра Зиновьева, человека тоже очень незаурядного. И мне Щедровицкий лично говорил, что у Зиновьева была своя теория марксизма, по которой капитализм — не формация. Услышьте меня: капитализм — не формация! Формация — это рабовладение и феодализм. А капитализм — не формация. Это переходный период — от чего к чему? — от гуманизированного феодализма к дегуманизированному феодализму.
А что мы сейчас видим в области идей? Что концепция Шваба полностью соединяется с концепцией именно СС — не партии Бормана, не собственно Гитлера, а СС, у которой была своя концепция. В основе этой концепции были интернациональные бурги — замки, которые держат феодальные анклавы. Ну так Шваб говорит о них как о будущем человечества.
Значит, на руинах модерна вовсю идет борьба между различными типами мироустройства. И говорить о том, что что-нибудь здесь гомогенно, невозможно. Обрушение консенсуса модерна привело к тому, что правые и левые буржуазные партии смотрят друг на друга в оптический прицел с тем, чтобы друг друга убивать. Консенсус исчез.
Что между израильскими либералами и Нетаньяху может быть общего? Ничего. Только взаимное желание вырезать друг друга. Трамп обо многом говорит сложно, о многом, кроме Байдена: что сначала надо вырезать весь байденизм до конца, а потом начать строительство чего-то весьма экстравагантного, называемого консервативной Америкой. Ее уже не будет, конечно, ибо исчез человек Рузвельта, человек этой консервативной Америки — гордящийся государством, очень рабочий, религиозный по преимуществу и твердо знающий, что такое свобода. Все это исчезло внутри ныне существующих конгломератов.
Тогда начинается попытка перехода к империям. А здесь ну как не вспомнить советскую империю, которая развивала окраины? Некоторые говорят, что это огромный недостаток. Я лично так не считаю. Недостатки были другие — недоделанность идеологии, прежде всего. Значит, мир переходит в эту стадию империй очевидным образом. Немецкая армия вновь должна стать крупнейшей армией Европы. А это возможно без восстановления идеологии? Кто-нибудь сейчас осмеливается в Германии, более-менее консервативной, сильно ругать Гитлера? Там говорят, ну фюрер перебрал, ну вот здесь не надо было, вот так не надо было. Еврейский вопрос не надо было «решать». Или надо было?
Вот этот весь тип существования… Английская аристократия не думает о восстановлении Британской империи? Эрдоган не говорит о неоосманизме? Фактически же вопрос сейчас идет об этом. Так не будут ли «полюса» как раз империями? Почему бы нет? Если уже захватывается Гренландия? Да что Гренландия — Канада, Канада нужна! То есть это уже вопрос метафизический.
А дальше «темное просвещение» утверждает, что империя, американская империя — это будет Атлантида. Потому что она поднимется технологически надо всеми так, что это будут «инопланетяне», которые смотрят на копошащиеся народы. И когда им эти народы не нравятся, они их уничтожают. Но ведь нам господин Трамп что-то собирается рассказать и об инопланетянах? Это же не я выдумал. И что же это будет такое? И как оно будет вписываться в многополярный мир?
В любом случае совершенно ясно, что наиболее устойчивая конструкция — биполярная, что мы безумно много потеряли, ибо внутри этой биполярности был гуманизм, было разное представление о развитии человека, но консенсус развития был, и никто не говорил, что постчеловечество — это наше будущее. Мы очень много потеряли — не унылую номенклатуру (которая, кстати, определенное количество раз закрывала мой театр), которая по преимуществу была тем не менее и профессиональной, и не ворующей. Говорю, потому что знаю. Не ее мы потеряли, и не какие-то там госрегулирования, и не госмагазин с полупустыми прилавками. Мы потеряли человечество в его понимании восхождения. И фраза Иоанна Павла II о том, что мы построили цивилизацию смерти, слишком очевидна. Но цивилизация смерти, будучи многополярной, не может не начать самоуничтожение. И сейчас уже может быть поставлен вопрос о том, что будет на руинах не однополярности, а многополярности.
Философски вопрос, конечно, сводится вот к чему. Кто-то собирается все построить как постисторию Нового духа с тем, чтобы потом уйти в Абсолют, кто-то собирается последней метафизикой иметь метафизику господства господина над рабом, кто-то собирается демонтировать человеческое восхождение. И все это кончится такой тьмой, которая даже трудно прогнозируема. Вспоминаются самые темные концепции матриархата Эриха Ноймана и других. Так что все уже не к патриархальному язычеству начинает катиться, а куда-то гораздо дальше — вглубь чего-то беспредельно темного.
И внутри всего этого темного ясно, на что посягают — посягают на душу. Всем почему-то кажется, что все религиозные концепции всегда — это либо спасение, либо погибель души. А есть же религиозные концепции, которые ненавидят душу как таковую и хотят ее аннигиляции. И этих концепций немало, они не только восточные. И, конечно, в этом смысле называние России Хартлендом — сердцем мира, душой мира — и софиология, и представление о Руси как именно душе мира — они очень важны, ибо если вырвать с корнем эту душу, с одной стороны, ее опаскудив, а с другой стороны — истребив, — а ведь опаскудивание и истребление для русских — это этапы одного пути, то потом можно расправиться с душой вообще, а вместе с ней расправиться с очень и очень многим. Цивилизация после души может, конечно, быть и многополярной, правда, боюсь, что она уже не будет человеческой. И поэтому в каком бы состоянии мы ни находились, раз мы дергаемся в эту сторону (а мы не можем не дергаться, иногда даже стихийно), мы удерживаем эту «дедушиизацию» (истребление души) мира, которая, конечно же, набирает обороты.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо. Совершенно неожиданный взгляд на проблему многополярного мира. Ну, собственно, философия, а как без нее! Спасибо большое за очень популярный рассказ. Как говорится, всё по полкам. Душевно Вас благодарим.
