Foreign Policy: после войны Ираном уже не управляют аятоллы
Война США и Израиля с Ираном началась с убийства верховного лидера исламской республики аятоллы Али Хаменеи. Помимо рахбара, в первые дни войны намеренно были убиты несколько десятков высших чинов военной и гражданской власти Ирана. США и Израиль, видимо, считали, что это приведет к дезориентации власти и поможет оппозиции взять управление в свои руки. Однако результат оказался прямо противоположным.
Выбывших командиров оперативно заменили новые, а ответные атаки начались в течение двух часов после нападения на Иран. План ответа и новые кадры были подготовлены в стране еще до начала войны. А блестящая реализация действительно асимметричного ответа при сохранении консолидации власти показала, что подготовка к войне была проведена очень профессионально.
Научный сотрудник Института Гарри С. Трумэна при Еврейском университете в Иерусалиме Менахем Мерхави в статье для Foreign Policy описывает, как, по его мнению, произошла смена руководства в Иране. Эксперт считает, что эта смена произошла не только из-за военных действий, а реализовывалась в течение нескольких десятилетий. Война лишь ускорила процесс перехода власти от одной элитной группы к другой.
ИА Красная Весна публикует перевод статьи «Человек, представляющий постклерикальный Иран» от 16 апреля из американского журнала Foreign Policy, освещающего вопросы международной и внутренней политики. «»
После Исламской революции 1979 года Иран управлялся духовенством. Однако сейчас духовенство уже не управлет страной, во главе стоит другая группа. При этом история о том, как произошла смена власти, истолковывается неверно.
Многие предполагают, что война с США и Израилем толкнула иранское правительство в руки силовиков. Это убедительная, но крайне неполная версия событий. Милитаризация иранской политики началась не с нынешней войны и не с кризисов последнего десятилетия.
Сегодня мы являемся свидетелями не возникновения светского государства под руководством силовых структур, а кульминации этого процесса. Чтобы понять, как Иран дошел до этого, начнем не с идеологии или геополитики, а с карьеры новоиспеченного иранского лидера, Мохаммеда Багера Зольгадра.
Назначение Зольгадра на место старшего советника по вопросам безопасности Али Лариджани, погибшего в середине марта, — это не просто очередная бюрократическая перестановка. Оно знаменует собой появление из тени фигуры, которая долгое время формировала политику за кулисами и лишь сейчас выходит на авансцену.
Зольгадр не является политиком в традиционном понимании этого слова. Он никогда не полагался на выборы, общественную поддержку или на известность. Его карьера почти полностью разворачивалась в рамках КСИР, разведки и разветвленных сетей, связывающих их с госслужбой. Он принадлежит к поколению, сформировавшемуся до того, как теократическое государство окончательно оформилось. Он вышел из «Мансурун», подпольной революционной сети, члены которой впоследствии заняли высшие должности в КСИР.
Ирано-иракская война закалила этих людей. Деятельность Зольгадра в одном из подразделений КСИР, известном как «Штаб Рамадана», была на стыке войны и разведки. Это был не просто боевой опыт. Это была подготовка к особому способу осуществления власти: косвенному, сетевому и выходящему за пределы границ и институтов.
После окончания войны с Ираком он не перешел в политику. Вместо этого политика постепенно стала наполнять мир, в котором жил он. За более чем десятилетие пребывания на вершине КСИР, в том числе в должности зам. командующего, Зольгадр накопил влияние не за счет государственной власти, а за счет институциональной глубины. По сути, он стал человеком, органично вписанным во внутреннюю структуру системы.
Путь Зольгадра можно понять только в контексте более масштабных изменений, начавшихся в конце 1990-х годов. Президентство Мохаммеда Хатами на короткое время открыло политическое поле. Реформисты говорили о гражданском обществе, верховенстве права и политическом плюрализме. На мгновение показалось, что исламская республика способна к изменениям в эту сторону.
Во время студенческих протестов 1999 года высокопоставленные командиры КСИР выступили с резким предупреждением в адрес Хатами, дав понять, что военные вмешаются, если реформы зайдут слишком далеко. Среди подписавших это предупреждение был и Мохаммад Багер Галибаф, ныне занимающий пост спикера меджлиса.
Это формально не было госпереворотом, но имело серьезные последствия. КСИР не захватил власть; он определил ее границы. С этого момента армия перестала быть просто опорой системы. Она стала ее главным арбитром.
Примерно в то же время другой эпизод продемонстрировал эти изменения. Серийные убийства диссидентов и интеллектуалов, которые позже связали с министерством разведки, выявили существование аппарата принуждения, действующего вне рамок формального закона. Послание было ясным: насилие в защиту системы не требует формального общественного одобрения.
Эти два события — одно явное, другое скрытое — ознаменовали поворотный момент. Они показали, что за видимыми институтами Ирана скрывается параллельная система власти, которая меньше заботилась о своем представительстве, чем о контроле.
В 2009 году миллионы иранцев вышли на улицы, чтобы оспорить результаты президентских выборов. Ответ последовал не путем политических переговоров, а силой. КСИР и ополчение «Басидж» решительно подавили «Зеленое движение», а судебная система поддержала это давление.
Значение событий 2009 года заключалось не только в масштабах репрессий. Важно было и то, насколько они прояснили ситуацию. Центр тяжести системы сместился. Институты, которые когда-то действовали в тени, вышли на первый план. Выборы продолжатся, но будут проходить в рамках, установленных субъектами, готовыми — и способными — их нарушать.
То, что раньше было скрыто, теперь стало видимым. То, что раньше было исключением, стало обыденностью. Службы безопасности перестали быть лишь механизмом для чрезвычайных ситуаций. Они стали основным режимом управления.
Карьеры ключевых фигур иллюстрируют, что этот сдвиг означал на практике. Али Лариджани олицетворял собой старую модель власти: отчасти идеолог, отчасти технократ, отчасти посредник. Он умел взаимодействовать с различными институтами и обращаться к разным аудиториям, в том числе и за пределами Ирана.
Галибаф — переходная фигура. Бывший командующий КСИР, он перешел на гражданские должности начальника полиции, мэра Тегерана, спикера парламента, сочетая опыт работы в сфере безопасности с административным опытом. Его карьера отражает милитаризацию политики, но в гибридной, технократической форме.
Зольгадр представляет собой нечто иное. Он не мост между мирами, а продукт одного из них. Он не выступает посредником между политикой и военными. Он воплощает их слияние. И в этом заключается более глубокий смысл его восхождения. Дело не просто в том, что сотрудники силовых структур вошли в политику. Дело в том, что сама необходимость в политическом посредничестве отступает.
Сегодня силовые структуры больше не довольствуются установлением границ, они осуществляют прямое управление. КСИР и связанные с ним сети внедрены по всему государству: формируют внешнюю политику, контролируют ключевые экономические сектора, влияют на политические результаты. Такие фигуры, как нынешний командующий КСИР Ахмад Вахиди, являются примером слияния силовой и административной власти. Принятие решений все чаще происходит внутри сетей, которые размывают грань между военными и гражданскими функциями.
В то же время клерикальная элита — первоисточник легитимности режима — становится все более периферийной. Ее язык сохраняется. Ее институты продолжают существовать. Но ее роль в формировании результатов уменьшилась. Безусловно, Иран не отказывается от своей идеологической идентичности. Но он реорганизует ее вокруг другого центра тяжести. В этом свете нынешний момент выглядит не столько разрывом, сколько концом длительного процесса.
Современная иранская история неоднократно демонстрировала моменты, когда стремление к порядку преобладало над другими формами легитимности. От монарха Резы Шаха до верховного лидера аятоллы Рухоллы Хомейни политическая власть часто объединялась вокруг фигур, способных навести порядок в раздробленной системе.
Восхождение КСИР идет по этой схеме. Новым является то, в какой степени это теперь определяет всю систему. Внешнее давление ускорило эти тенденции, но не создало их. Основы современного государства безопасности были заложены десятилетия назад — в войнах, в ограничении реформ, в постепенном расширении институтов, которые никогда не были в полной мере подотчетны политическому процессу.
Происходящее имеет серьезные последствия для политики страны. Во-первых, усиление давления на Иран вряд ли приведет к политической умеренности силовиков. Напротив, это укрепит позиции тех институтов, которые в наибольшей степени заинтересованы в сопротивлении и контроле.
Во-вторых, к надеждам на перемены посредством выборов следует относиться с осторожностью. Выборы остаются, но они проводятся в рамках системы, чьи окончательные арбитры озабочены другими вопросами. В-третьих, внешнеполитическое поведение Ирана, вероятно, будет отражать приоритеты системы, которая смотрит на мир через призму безопасности: сдерживание, устойчивость и выживание.
Все это не означает, что система статична. Внутренние противоречия сохраняются. Но направление движения ясно. Иран не становится военным режимом в классическом понимании. Но он становится чем-то близким к этому: государством, в котором власть основывается не столько на клерикальной власти или политических переговорах, сколько на организованной силе силовых структур, которые переместились из тени в центр и теперь прочно там закрепились.
Исламская республика по-прежнему говорит на языке клерикального правления. Но ею все чаще управляют те, кто в нем больше не нуждается.
