logo
  1. Культурная война
  2. Переосмысление классической литературы
ИА Красная Весна /
«Если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!»

С большой буквы «Ч». О самом «непонимаемом» русском писателе

Антон Павлович Чехов
Антон Павлович Чехов
Ольга Скопина © ИА Красная Весна

29 января (17 января по старому стилю) 1860 года в Российской империи, в захолустном приморском Таганроге, в семье мещанина, владельца бакалейной лавки Павла Чехова, родился сын Антон Павлович Чехов — будущий врач, общественный деятель, великий драматург и писатель.

Мы учим его произведения с детства, во всем мире уже более ста лет ставят чеховские пьесы. Однако до сих пор всемирно известный и безусловно великий Чехов — возможно, самый недооцененный и самый «непонимаемый» из всех крупных русских писателей.

Даже неясно, кого можно поставить рядом с Чеховым среди драматургов его времени, он выше всего поколения. «Дядя Ваня», «Чайка», «Вишневый сад», «Три сестры» стали новым словом в драматургии, они переосмысляются и играются по всему миру и будут существовать наравне с произведениями Шекспира, пока существует театр.

Из писателей конца XIX — начала XX века равные Чехову по силе, пожалуй, найдутся — но это точно не Флобер, с которым сравнивал его Борис Леонидович Пастернак. Это «великие русские» — Федор Михайлович Достоевский и Лев Николаевич Толстой.

Чехов — удивительно глубокий знаток человеческой души, он глядел в «человеческие бездны» никак не меньше Достоевского. Однако он гораздо тоньше и деликатнее подходит к внутреннему миру своих героев, не «рубит с плеча», как бы ценит свободу выбора героев и читателя. Возможно, именно поэтому главным знатоком «загадочной русской души» на Западе считается Достоевский, а не Чехов. Но это вполне понятно для среды «загадочно бездушных» западных критиков и литературоведов.

При этом, в отличие от Достоевского, который прикован к внутреннему миру своих героев и почти не обращает внимания на «декорации», Чехов потрясающе описывает мир внешний. Чеховский мир откликается персонажам, звучит в унисон их переживаниям, разговаривает с героями и читателем. И в этом его можно сравнить с Толстым… Но только в том смысле, как можно сравнить Ивана Шишкина и Исаака Левитана (ровесника и большого друга Чехова).

Одновременно с этим тонкий, внимательный Чехов может быть и безжалостен. И Толстой, написавший «Власть тьмы», был в ужасе от чеховского рассказа «В овраге» — одного из самых страшных произведений всей русской литературы, жестокого приговора Российской империи начала XX века.

Но как бы ни был страшен мир и в какую бы тоску и скотство ни был погружен человек во многих чеховских произведениях, писатель никогда не проклинает ни мира, ни человека. Он верит в их исправление. Причем не в исправление «ошибки» мира за счет прямого вмешательства высших сил по Достоевскому, и не за счет возвращения к некой изначальной гармонии по Толстому. Чехов верит в Человека и в Поступок.

Исаак Левитан. А.П. Чехов. 1885-1886
Исаак Левитан. А.П. Чехов. 1885-1886

В чеховском мире именно поступок героя перекрывает все рефлексивные построения, душевные терзания, пустые разговоры, взрывает унылое и пошлое существование, выводит других персонажей из постыдного равновесия.

Поступок не обязательно должен быть подвигом, хотя может быть и им — если речь о жертве своей жизнью во имя других. Поступок может быть трагедией, может сломать, убить, разрушить судьбы людей, но совершивший его побеждает «рассуждающих», «сомневающихся» и «плывущих по течению».

Поступок совсем не обязательно совершает «главный» персонаж («Дуэль»), совсем не обязательно — в кульминационной части произведения («Дядя Ваня»). И вообще он не обязательно должен случиться. Но читатель понимает, что поступок должен быть и он либо состоится за открытым финалом, либо… герои произведения совершили преступный отказ от поступка, и мы видим какого-нибудь «Ионыча», теряющего человеческий облик.

В Чехове пытались разбираться многие и понято многое. Его произведения разбирали крупные психоаналитики, литературный стиль Чехова «разобран по косточкам», героям найдены или выдуманы реальные прототипы… Но в этом нет ни музыки, ни настоящего смысла.

Особенно издевательскими, что печально признавать, выглядят отечественные попытки объяснять Чехова исключительно с точки зрения классовой борьбы и социального неравенства. С акцентом на «проблеме маленького человека», как до сих пор принято в российских школах.

Опомнитесь! Главная «проблема маленького человека» у Чехова именно в том, что он маленький, разучился, не может или не хочет стать большим. В том, что часть этих «маленьких людей» смирилась или даже довольна своей мелкостью. Другие сходят от этого с ума, третьи начинают обращать в мелкость всё немелкое вокруг. А миру нужны герои, которые способны на поступки и подвиги, могут побеждать, изменять этот скотский мир, выводить других к свету…

Великая русская поэтесса Анна Андреевна Ахматова не любила Чехова. За «мелких» героев, за «душную» атмосферу. Она называла Чехова «близоруким» и считала, что он не понял русского человека… Но Ахматова жила в другую эпоху, в другом русском мире, которого не застал Чехов — в эпоху великих побед и великих трагедий, в эпоху великого героизма и великих жертв.

А вот современник Чехова, создавший эту самую великую эпоху, Владимир Ильич Ленин бесконечно ценил его произведения. И так же, как Чехов, мечтал выломать решетки на окнах проклятой «палаты № 6». Причем не только российской, но и мировой.

В своих произведениях Чехов категорически не хотел давать крайних оценок героям — он слишком уважал читателя и старался избегать «морализаторства», хотя имел на это полное право. В письмах Чехов был более свободен и даже признавал слабостью отсутствие окончательных «симпатий и антипатий» к персонажам и неумение писать с «протестных позиций».

Николай Михайлович Пржевальский
Николай Михайлович Пржевальский
Открытка, СССР, 1962 год

Но самое откровенное признание Чехова, именно его глубокую веру в Человека и Поступок, можно найти в одном небольшом тексте, напечатанном в «Новом времени» в 1888 году, причем без указания авторства. Это некролог на смерть русского путешественника и первооткрывателя Николая Михайловича Пржевальского. Фрагменты из него стоит процитировать подробно:

«Один Пржевальский или один Стэнли стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг… В наше больное время, когда европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце…

Их личности — это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих споры об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненужные проекты и дешевые диссертации, развратничающих во имя отрицания жизни и лгущих ради куска хлеба, что кроме скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть еще люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно сознанной цели.

Если положительные типы, создаваемые литературою, составляют ценный воспитательный материал, то те же самые типы, даваемые самою жизнью, стоят вне всякой цены. В этом отношении такие люди, как Пржевальский, дороги особенно тем, что смысл их жизни, подвиги, цели и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка… Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».

Так вот, свою собственную биографию Чехов построил именно так, что «всякий скажет: он прав». Возьмем только краткий период его жизни, связанный с написанием «Острова Сахалин».

В 1889 году Чехов уже имел докторскую практику и приличный доход, был известным писателем, его первые драматические произведения имели большой успех, он был окружен друзьями и поклонниками…

И внезапно для всех в 1890 году Чехов объявляет о поездке на Сахалин. Причем он не просто едет — он бросается туда по Сибири весной, в распутицу, чуть не в одних городских туфлях и пальто, пробирается по разбитому Сибирскому тракту и разлившимся на километры рекам, иногда по колено в воде, по холоду и на ветру.

Это похоже на поступок безумца? Да. Но это тот самый «безумец», о котором писал стихи Беранже. Который сыт по горло собственным благополучием и окружающим безразличием и готов отдать всего себя страдающим людям. Тем, кто страдает больше всех — ссыльным и каторжным.

Потому что Чехов не хотел оставаться только «человеком с молоточком» из рассказа «Крыжовник» и напоминать «довольным и счастливым», что «есть несчастные… стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других».

Он хотел подвига и служения людям. И если снова обратиться к словам ветеринара Ивана Ивановича из «Крыжовника», то он практически формулирует жизненную максиму писателя:

«Если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!»

Карта острова Сахалин, 1890 г. Из книги А.П. Чехова «Остров Сахалин»
Карта острова Сахалин, 1890 г. Из книги А.П. Чехова «Остров Сахалин»

На Сахалине Чехов совершил сразу несколько настоящих подвигов, и это не преувеличение.

Во-первых, подвиг научный — он провел первую в истории перепись населения острова каторжников, для чего разработал и напечатал 10 000 опросных листов, сам ходил в каждый дом и каждый тюремный барак Сахалина.

Во-вторых, подвиг общественный — Чехов раздал большую часть средств нуждающимся каторжанам и поселенцам, причем никак это не афишировал. Установили это уже потом — писателя слишком многие благодарили за помощь в переезде на материк или купленную корову.

В-третьих, подвиг собственно писательский — из путешествия родилась уникальная книга «Остров Сахалин», заметки «Из Сибири», многие поздние рассказы имеют своим источником именно истории каторжан.

Ну и в-четвертых, подвиг гражданский и политический. Изданная книга «Остров Сахалин» имела огромный резонанс, ее идеи были подхвачены юристами и общественными деятелями, что привело к серьезной гуманизации системы уголовного наказания поздней Российской империи.

Между прочим, в ссылках, тюрьмах и каторгах Российской империи тогда сидели «будущие герои», большевики, результатов борьбы которых так и не увидит Чехов. Можно порассуждать на тему — а смогли бы Сталин и Камо устраивать побеги, если бы их заковали в цепи? Что после чеховского «Острова Сахалин» оказалось уже невозможно.

Антон Павлович Чехов. Слева — 1888 год, Кавказ. Справа — 1897 год, Мелихово.
Антон Павлович Чехов. Слева — 1888 год, Кавказ. Справа — 1897 год, Мелихово.

Для самого Чехова путешествие на Сахалин обошлось очень дорого. Просто посмотрите на фотографии: 1888 год, до путешествия по Сибири и Сахалину на нас смотрит красивый и здоровый молодой человек 28 лет. Через несколько лет после Сахалина мы видим взрослого мужчину, с морщинами, в пенсне, с усталым взглядом. Именно тогда у писателя развивается тяжелая форма туберкулеза…

Но и это не всё. Всё-таки Чехов относился к самому себе гораздо более безжалостно, чем к некоторым героям своих произведений. И после Сахалина он не захотел снова стать «просто писателем».

Вместо этого Чехов разворачивает помощь голодающим в Центральной России, пять лет бесплатно лечит крестьян в Мелихово… Заканчивается это только тогда, когда у писателя совсем не остается ни денег, ни здоровья. Он отдал людям всё.

Книги Чехова, его жизненная философия и поступки — это одно целое. И это целое слишком настроено на то, чтобы «делать добро» по заветам чувствительного ветеринара из «Крыжовника». По большому счету — по христианским заветам, и не зря многие считают Чехова глубоко созвучным русскому православию.

Возможно, поэтому наследие Чехова предпочитают «не понимать» и не пытаюся обратить во зло, что в эпоху наступающей постправды уже произошло со многими творцами.

Памятная доска в Екатеринбурге
Памятная доска в Екатеринбурге
(cc) HappLuck

Преступная современность XX и XXI веков уже вывернула наизнанку Достоевского — его исследования бездн человеческой души, и русской души в особенности, постмодернистские философы и практики довели до предела, обратили в оружие, которым «вскрываются» целые человеческие сообщества.

Из Толстого его странные последователи сделали какого-то русского буддиста, исповедовавшего исключительно «непротивление злу насилием» — несмотря на все его произведения, герои которых яростно сопротивляются злу.

А вот с Чеховым такие номера не пройдут. Потому что он смог не только описать духовные болезни человека, жестокость и несправедливость мира, мещанское равнодушие и пошлое самодовольство. Он собственной жизнью доказал, что это не фатум, что менять мир и человека может и должен сам Человек.

И в этом ценность Чехова именно сейчас, в XXI веке, когда победа ненавистного ему мещанства почти тотальна, когда средства массовой пропаганды усиленно превращают человека в двуногий скот, когда на горизонте маячит полный отказ от человечности как таковой и построение настоящего земного ада.

Вы можете увидеть в самих себе и вокруг себя людей, потерявших любовь и глушащих тоску и одиночество фанатичным трудом, как помещик из чеховского рассказа «О любви»?

Вы видите людей, разучившихся любить, потерявших смысл, страдающих от этого и причиняющих страдания всем вокруг, как герой пьесы «Иванов»?

Вы видите миллионы «людей в футляре», которые прячут остатки своей души от страшного мира за бронированной шкурой психологических защит, погружают себя в глубокий сон на бегу?

Вы видите, наконец, переродившихся нелюдей, способных совершить любое преступление, причинить любую боль другим ради своей власти, достатка и удовольствия, как женщина-змея из рассказа «В овраге»?

А если вы всё это видите, то происходящее вокруг не делает с вами примерно того же, что произошло с героем рассказа «Припадок»?

С XIX века духовную болезнь, поразившую в наше время большую часть человечества, принято лечить «бромом и морфием», как и в «Припадке». Но сам Чехов выбрал путь подвига и служения. И смог победить…

А ты, читатель?

Читайте также: «А почему вы поете Высоцкого? Он же вам не разрешил!» 82 года со дня рождения Владимира Высоцкого