«Иди и смотри»: разговор о зле, памяти и ответственности

Дискуссия после просмотра фильма Элема Климова в киноклубе театра «На досках»

После просмотра фильма Элема Климова «Иди и смотри» участники киноклуба в театре «На досках» попытались ответить на непростой вопрос: почему эта картина, снятая больше сорока лет назад, продолжает так сильно действовать на зрителя. Разговор вышел далеко за рамки обсуждения киноязыка и режиссерских приемов. Речь шла о природе зла, о человеческой способности сопротивляться ему и о том, что происходит с обществом, когда память о трагедиях прошлого начинает ослабевать. Публикуем фрагменты этой дискуссии.

Владимир Васильев: У меня первое впечатление — потеря связи с «пространством». Пытаешься нащупать какие-то точки в своем мире, с чем можно совместить увиденное, всплывают какие-то вещи, но ничто не сопоставимо. В первый раз так. Хорошо, что мы посмотрели этот фильм.

Есть, например, книга «Волоколамское шоссе», в которой показана растерянность людей, столкнувшихся с войной, — советских солдат из Панфиловской дивизии. Их командир делает психологический ход: перед тем, как отбить у немцев деревню, он размещает своих солдат по периметру, чтобы они видели, что там делают немцы. И, с одной стороны, он дает врагу расслабиться, почувствовать, что нет угрозы. А с другой — он дает своим людям увидеть, что в этой деревне вытворяет противник… Нормальному человеку очень непросто поверить в то, что перед ним — нелюдь. Но не увидев этого, невозможно бороться.

Очень важно, действительно, идти, смотреть и не отворачиваться, потому что враг наступает и все видят в принципе, как он наступает. Но для того, чтобы с ним бороться, необходимо впустить в себя это осознание… А это очень непросто.

Юрий Высоков: Мы смотрим этот фильм в момент очень большого запроса на силу. В мире, где культура в принципе проблематизирована и мысль о том, что какая-то свобода, полнота бытия наступают лишь тогда, когда человек себя раскрепощает до уровня зверя, очень «заманчива». А культура находится в тупике. Культура не просто как хождение по музеям, а как проект развития человека.

С другой стороны, считается, что для того, чтобы воевать, нужно так или иначе задействовать низовое звериное начало. Не случайно в фильме советские солдаты казнят нацистов совсем не так, как те расправляются с ними. Как не стать таким же, как враг? Это вопрос и Великой Отечественной войны, и нынешней СВО. Почему-то советские люди, увидев зверства немцев, сумели не стать такими, как они, но дали колоссальный отпор. А сейчас у нас нет культуры, идеологии, метафизики, какие были тогда, но нам также нужно не стать, как они. Надо «идти и смотреть», при этом нужно, чтобы результат этого смотрения был определенным. Одной только силы недостаточно.

Первая мысль, когда закончился фильм, у меня была: вся пролитая в Великой Отечественной кровь не стала основанием для элиты нашей страны сохранять Советский Союз.

Максим Карев: Этот фильм выпустили к 40-летию Победы. Мне хочется акцентировать: когда приходят партизаны, они делают групповое фото и включают в этот момент песню «Священная война». Для режиссера было очень важно подчеркнуть, что для них эта война священная, даже если это партизанский отряд. Они все сильно мотивированы. Они знают, что идут в священный бой. Когда один из пленных немцев обливает остальных бензином, фактически у них появляется соблазн уподобиться врагу и сжечь ненавистного противника — но они отказываются от этого. Герой говорит, что они так делать не будут, и пленных карателей просто расстреливают.

Дарья Высокова: Фильм показывает время, когда все обнажается до пределов. Это фильм о человеке — о мальчике, который сталкивается с ужасом. Его этот дух смерти пронзает насквозь. Он пронзен, народ пронзен, и народ должен ответить настолько же мощно, насколько силен ужас. Происходит столкновение жизни и смерти. Часто, когда обсуждают военные фильмы, книги, очень много говорят о психологии человека на войне. Конечно, психология — это большая тема, очень важная, но есть нечто большее. Режиссер хотел показать вот это «нечто большее».

Максим Карев: Климов во время съемок заставил людей, а он принципиально выбирал непрофессиональных актеров, переживать заново ужас, который у них уже был.

Дарья Высокова: Нам явлен, как мне кажется, портал, через который ты видишь весь ужас войны. И войны не просто как таковой, а конкретно этой войны, когда сталкиваются коммунизм и фашизм, жизнь и смерть. Смерть явлена в том, насколько ненавистен человек фашистам, насколько они способны расчеловечиться сами и привнести в мир предельное зло.

И песня «Священная война» — сильный ответ. Не может быть другого ответа на то, что было явлено в Великую Отечественную войну. На предельное зло не может быть ответа в виде пацифизма, «пушистого гуманизма» — только священная война.

Несколько персонажей в фильме сталкиваются с этой моделью войны, и по-разному на нее реагируют. Мальчик выстаивает. Война опаляет его, но он не сгорает. А девочку война ломает.

Максим Карев: И когда герой повторяет в финале слова Глаши, что она хотела жить, рожать, он указывает на то, что она не человек войны и потому была сломлена.

Владимир Васильев: Когда я изучал опыт Макаренко, для меня было загадкой, на что он опирался, чтобы таких матерых преступников сделать людьми. Ответом для меня стала книга Семена Калабалина «Бродячее детство». Это один из воспитанников Макаренко. Он описывает свой жизненный путь, как он маленьким мальчиком убегает из дома, скитается — до Революции еще. Он попадает в лапы профессионального нищего, который притворяется слепым, издевается над ним. Он называет его сатаной. Потом герой от него убегает, выбирая момент, когда тот смертельно пьян. Он обрезает у него «цурку» — палочку, на которую застегиваются штаны, как на пуговицу, — чтобы тот его не догнал. Это совершенно не рационально, это логика мальчишки — он представляет, что побежит, а пьяный псевдонищий встанет и будет огромными шагами его догонять, поэтому надо обязательно обрезать палочку, чтобы упали штаны. Он находит ремешок, к которому привязан потайной мешочек, а в нем — золото, отрезает ремешок и уносит мешочек с собой. Герой книги вспоминает, что им двигало желание не обогатиться, а посильнее насолить сатане.

Он, запыхавшись, бежит, оказывается в лесу, пересчитывает деньги, понимает, что он теперь безумно богат. И дальше он пишет главное: как были прекрасны дни, когда он чувствовал себя богачом и как ужасны ночи, когда он вел бесконечный разговор с Богом, доказывая, что он прав и может взять эти деньги! У Семена Калабалина было это ядро личности, которое позволяло ему выстоять, и на это потом опирался Макаренко.

Почему я вспомнил об этом сейчас? Потому что главный герой фильма «Иди и смотри» совсем не такой простой, как может показаться. Он все время держит этот фокус борьбы со злом. Когда немцы убивают корову, он пытается отрезать ногу убитого животного, чтобы принести голодающим. Для него важны другие люди. У Калабалина была идея Бога — и герой фильма «Иди и смотри» что-то впитал, что позволяет ему выстоять.

Дарья Высокова: Но при этом он не выходец из какой-то высокой культуры. Он очень живой, цельный, в то время у людей была целостность. Он смог понять, что идет бой добра со злом. Глаша не поняла этого. Она произносит совершенно потрясающий монолог в самом начале, когда говорит, что хочет любить и рожать, и как можно ее за это судить? Но она не смогла принять трагедии времени, когда тебя лишают этих вещей, этого права на любовь. Казалось бы, ты вправе жить, любить, работать. А приходит враг и отбирает у тебя это право. И ты теперь не можешь просто жить. Если «просто жить», то тебя сломают или убьют. Или ты будешь предателем. И эта девочка — ее сильно поломало. Она сошла с ума от чудовищных вещей, которые с ней сделали фашисты.

Максим Карев: А мальчик все время держит винтовку. «Мне нужна винтовка, мне нужна винтовка». «У тебя винтовка есть?» «Ой, винтовка сломалась». Эта винтовка — символ боя. Партизанскому отряду он рассказывает, что командир Косач по ночам кричит. То есть он периодически не выдерживает, ему нужен какой-то сброс, но говорит: вы слушаете, что они (немцы) говорят, запомните, поймите, почему мы с ними сражаемся. То есть он не превращается в машину для убийства, остается соединен с высшим.

Юрий Высоков: В 30-е годы в Советском Союзе был спор, когда Горького обвинили в перегибе за то, что он провел знак равенства между хулиганом и фашистом. Горький настолько считал в тот момент «правильной» культурную идентичность и — «неправильной» — хулиганскую, что он провел даже такое равенство. Но мы прекрасно понимаем, что жизнь сложнее и что в этом хулигане может быть больше человеческого и готовности бороться со злом, чем в самом культурном человеке. Я это говорю к теме предельного зла.

В массовом порядке разные субкультуры предлагают становиться зверем.

Вспомнить время коронавируса и все, что было вокруг него. Сейчас зло совсем не так очевидно.

И если нет субъекта, хранящего огонь памяти, то даже огромный масштаб горя не гарантирует поддержание этого огня. Это показала наша новейшая история. И советская культура оказалась недостаточно сильна в этом плане. И фильм «Иди и смотри» здесь является исключением, которое только подтверждает правило.

Денис Фаткуллин: У меня в жизни были ситуации, когда происходило что-то очень тяжелое. Возможно, не в такой крайней форме, как в фильме, но это были моменты, когда нужно было проявлять принятие, стрессоустойчивость, занимать какую-то внутреннюю позицию — даже тогда, когда ты до конца не понимаешь, что происходит.

Поэтому, когда я смотрел фильм, для меня было важно не только наблюдать за тем, что происходит на экране, но и прислушиваться к себе — как я проживаю происходящее прямо в этот момент. И я заметил, что во многих эпизодах внутри возникает потерянность. Я не понимаю, какой могла бы быть моя позиция в подобных ситуациях. В фильме есть много моментов, где совершенно непонятно, как человек мог бы себя вести и что мог бы предпринимать.

Я говорю это не для того, чтобы выдвинуть какой-то аргумент, а скорее чтобы поделиться своим внутренним переживанием. И для меня сейчас очень ценно то, что я услышал от вас. Это словно альтернативные взгляды на фильм, которые помогают мне по-новому его осмыслить. Возникает ощущение, что в голове происходит своего рода обогащение и структурирование.

До этого я опирался на свои представления. Я видел несколько слоев восприятия фильма: эмоциональный — как я реагировал на происходящее; логический — где я пытался смотреть на события с точки зрения столкновения идеологий, природы конфликта и причин, которые его породили.

И у меня возник вопрос. Насколько в этом фильме показано то, что современный человек может перенять как модель мышления? Насколько модель мышления главного героя той эпохи сегодня остается актуальной — не с точки зрения морали, а с точки зрения сохранения и выживания «светлых» духовных ценностей? И если нет, то в чем именно наша современная модель мышления должна трансформироваться, чтобы сдерживать проявление подобных ужасных вещей?

Юрий Высоков: Смотрите, эти сожжения деревень придумывали очень глубокие, умные и, скажем так, с духовным или религиозным чутьем люди, исследовавшие языческую традицию, вообще дух. Можно поинтересоваться одним Гвидо фон Листом и его движением. В донацистской и тем более нацистской Германии проводилось колоссальное исследование немецких древностей и создание этого неоязычества. Смысл показанного нам насилия, с одной стороны, в создании определенной идентичности с точки зрения военной муштры — это «поверхностный» уровень, а с другой, что гораздо более важно, — в создании метафизической идентичности. Пропечататься злом и в том обрести силу. Обрести силу в тьме. Это по поводу умных и глубоких людей, которые совершенно никуда не делись после 1945-го, а только (о чем говорят все спектакли, проходящие в этом зале) очень сильно «прокачались».

Герой фильма чувствует добро и зло, он может воспламениться жаждой праведной мести и гореть этой войной, потому что он действительно из традиционного общества, из общины, он человек с неповрежденным психологическим аппаратом, аппаратом человечности. Кстати, может быть, кто-то видел фильм «Зов предков» 1980 года, где есть очень мощная сцена, когда нацист говорит советскому военному: «Хорошо, вы сейчас войну выиграете, но, во-первых, полмира все равно против вас, а мы будем принцип „своя рубашка ближе к телу“ распространять везде. И в итоге вы останетесь ни с чем». Но ладно бы только рубашка. Декультурация, отчуждение людей друг от друга, разрушение образования, культуры, какие-то процессы социальной инженерии, которые при коронавирусе были наиболее явными, но это не значит, что их не было до этого и не будет после. Большая сумма процессов сделала человека полукалекой.

В этом зале собрались те, кто готов воспринимать подобное кино, но и у нас присутствует некая поломанность психического аппарата, которая не дает всему, что нужно, пройти в нас, а значит, произвести с нами то, что оно произвело с героем фильма. Главный вопрос не столько то, какая у нас сейчас должна быть идея: новый коммунизм, новый гуманизм, традиционные ценности или что-то еще, а то, в конце концов, какая у нас должна быть душа и как она может быть связана с духом. Какая у нас должна быть психология, как нам вернуть целостность, чтобы отвечать на вызов врага, мыслить и воспринимать. Идет война за человеческую душу. Потомки тех, кого мы победили в войне, научились производить человека, до которого невозможно достучаться. Они не запретили пропаганду — песню «Священная война» может прослушать любой в интернете, проблема в том, что эта песня не может больше подействовать так, как она действовала на этих партизан.

Антон Чирков: Мне кажется, эта песня была последним криком души режиссера. Он, видимо, уже понимал, что происходит в стране, что она пошла не по тому пути. И, видимо, хотел этим фильмом отрезвить граждан и призвать к борьбе за то, что у них есть, за то, что умерли их предки. После этого он и не смог снимать. Он уже не видел смысла своего творчества. Если такой фильм не подействовал, страна не сохранилась, то, видимо, все бесполезно. Тем более уже после развала Союза, мне кажется, он совершенно не хотел снимать, потому что — для кого?

Виктор Апрятин: Выход фильма «Иди и смотри» в 1985 году к сорокалетнему юбилею Победы совпал с началом перестройки, но он не «перестроечный» — фильм задумывался и снимался в годы, вскоре названными «застойными». В 1986 году режиссер Элем Климов возглавит Союз кинематографистов, у него будут творческие планы экранизировать «Мастера и Маргариту», которые на пару лет отодвинет административная работа, преобразования и реформы. За желание снять «Мастера» ему будут пенять коллеги — мол, «пользуется служебным положением» — роман Булгакова и «Бесы» Достоевского тогда были популярны среди творцов театра и кино и за них шла негласная конкуренция.

Последовавший развал СССР вызвал кризис кинопроизводства, денег ни у кого не было — павильоны «Мосфильма» на время стали складами «Сникерсов». Перестроечная эйфория сменилась постперестроечным разочарованием, а «Иди и смотри» стал последним фильмом Климова — больше он ничего так не снял…

Сам же фильм — редкой правдивости, с документально воссозданной атмосферой. Он снимался в Белоруссии, много уже написано о нем отзывов — большинство сетует, какой он тяжелый и страшный, вспоминают походы в кино и психологические травмы от коллективных просмотров в школьные годы, встретилось даже покаяние немецкого солдата: «Все так и было» (вроде бы советская киноцензура, пожалев будущего зрителя, еще и смягчила первоначальный, более жесткий сценарий). Такие фильмы не для расслабленного домашнего просмотра с пультом управления в руках — а вот в кинозале, когда пришел, сел в кресло и деваться уже некуда — смотришь все от начала до конца без пауз. Дома такое не каждый осилит. У меня после просмотра впервые за несколько лет заболела голова как реакция на нервное напряжение, хоть я и старался два часа напоминать себе, что «это всего лишь фильм».

Элла Дашевская: Я хочу сразу отметить, что герой теряет семью. Но она у него была. С чего начинался фильм? Как он перемигивался с сестренками? Он любил свою семью, свою Родину.

Максим Карев: Это, конечно, правильно, но он также должен был понимать, что он свою семью ставит под удар, уходя в партизанский отряд. Зачем этот «маскарад» со стороны тех, кто его рекрутирует? Чтобы не было даже минимальных подозрений. И он потом говорит, что он виноват? Да. Он уже потом возвращается в деревню — всю деревню расстреляли. Они расстреляли не просто так.

Владимир Васильев: Здесь режиссер совершенно четко показывает, что сила главного героя не в семье. Когда он стреляет в портрет Гитлера в финальной сцене, он «убивает» его снова и снова, чтобы такой человек больше не появился. Он останавливается в момент, когда видит Гитлера ребенком. А это значит, что в нем есть вера в человека. Хотя на чем она основана, это большой вопрос. Если не работает христианская мораль, если гуманизм «уже всё», на что человек может опереться?

Дарья Высокова: Способность к любви, на самом деле, непростая вещь. Если смотреть на сегодняшнее общество, состояние человека очень сильно проблематизировано. Герой фильма умел работать, потому что он деревенский житель, дети, большая семья — в целом это общинная жизнь. И он умел любить. Он любил свою семью. Девочка тоже любит, мне кажется. Но ее сломают, а его — нет.

Максим Карев: Мальчик в начале фильма находит винтовку мертвого советского солдата. И потом — во время бомбежки, он смотрит в небо и видит этот немецкий самолет. В небе нет Бога. Он говорит Глаше: я пришел сражаться, у меня столько-то гранат, патронов, а вы в своем отряде меня уцениваете. У него этот воинский инстинкт включается сразу.

Дарья Высокова: Он понимает, что не может остаться в стороне. У нас тоже такое время. В Донбассе фашисты приходили и стреляли. А потом пострадавшие выживали, уезжали и решали жить спокойной жизнью.

Действительно, очень много зла, причем зла не абстрактного. Я немножко покритикую психологические тренды, которые сейчас везде: когда тебе постоянно говорят о какой-то абстрактной любви, говорят, что ты должен возделывать свой сад и так далее, меня это просто выводит из себя. Потому что у нас парни в окопах, и они реально умирают. Они при этом видят, как местные ходят в ночные клубы.

Очень важно, где ты, когда приходят сложные времена. Ты видишь, что происходит в мире? Чуть-чуть чувствуешь. Даже, может, до конца не видишь, не понимаешь, но чувствуешь какой-то странный запах. Я с подросткового возраста всегда жила с ощущением какого-то странного запаха в мире. Когда мне говорили о том, что ты ничего никому не должен — видишь, что-то происходит, пройди мимо, потому что это не твои дела…

2014-й год, сожгли Дом профсоюзов в Одессе, я рыдаю перед телевизором, а бабушка говорит: «Что ты, Даша? Это же далеко!» А я рыдаю, ребенок, и я в ужасе. Понимаете, идет волна ужаса, которую ты видишь каждый день — из телевизора, из телефона. Ты идешь в метро, слышишь какой-то запах, очень стремный. Я называю это «смерть». И вы спрашиваете, какую можно взять модель мышления, а я понимаю, что я уже не как этот мальчик, аппарат любви работает недостаточно — он или не развит, или задавлен, потому что, когда детей не любят, ребенок вырастает с поломкой.

И я понимаю, что сейчас к нам приходят бандеровцы и очень сложно ответить — взять эту винтовку, как герой фильма. И я опять же не говорю, что абсолютно все такие. Сейчас наши парни в окопах… Я убеждена, что в перестройку наших родителей сломали. Они произвели на свет новое поколение, которому мало передали чего-то нематериального, и ты становишься слабым, очень сильно сломленным. Смотря этот фильм, я себя ловила на мысли о том, что я смотрю, а у меня внутри такое, знаете, онемение, включается какой-то блокиратор, ты не можешь полноценно, всем сердцем разделить это горе.

Когда ты себя на этом ловишь, становится ужасно стыдно, потому что ты же человек. Но это ведь не только моя ситуация, это повально в обществе. Повальная бесчувственность, повальная зацикленность на себе, невозможность разделить горе. Но мы смотрим такие фильмы, чтобы суметь увидеть это горе, увидеть зло. Если его не увидеть, сопротивляться невозможно. Нас постоянно успокаивают, что все в принципе хорошо, что если у тебя будет хорошая семья, ты будешь любить своих детей, развивать их, все будет прекрасно, но достаточно твоему ребенку открыть порнографию в телефоне… Извините, это просто крик души, потому что, когда смотришь такой фильм, надо все равно как-то на себя тоже взглянуть, чтобы что-то понять, суметь почувствовать. Это не автоматически происходит. Хотя бы увидеть, что с тобой что-то не так.

Евгения Клещинова: Мне кажется, здесь интересная мысль в самом названии фильма: «Иди и смотри». Мальчик не действует до определенного момента, до последнего. Он в основном наблюдает. Он делает какие-то определенные действия: помогает девочке согреться, добывает пищу. Понимает, за что надо бороться, с чем. Командир сразу ему сказал, чтобы он стрелял в того, кто не назвал пароль, но он даже не думал стрелять. И все время нам показывают глаза, и он смотрит. И нам тоже говорят: «Смотри».

Максим Карев: Это цитаты из Апокалипсиса: снята печать — иди и смотри. Снята еще одна печать — иди и смотри. Режиссер специально берет эту цитату, и то, что он покажет, это Апокалипсис. Приход к нацизму — это апокалипсис. Почему война священная? Силы добра воюют с силами зла. Не просто столкнулись армии двух национальных государств. Это война духовная. Злодеяния немцев, которые показаны в фильме, — это 10% того, что они реально творили. Эти документы невозможно читать без слез. Эйзенштейн снимает «Александра Невского» перед войной, но уже тогда начинается тема, что приход немцев-тевтонов — это не просто завоевание, это зло.

Насчет девушки, которая сломалась. Представляете: это та самая, которая могла дать еще много жизней! Немцы в фильме специально же старуху выносили на кровати, оставляя ее единственную живой во всей деревне! Она уже не родит.

Владимир Васильев: Главная идея фильма в том, что для того, чтобы действительно эффективно бороться со злом, его надо понять. И этот мальчик начинает действовать в момент, когда понимает, где корень зла — тогда он стреляет. Тогда идет в отряд, и видно, что он не боится. Ты или принимаешь зло, или закрываешь глаза. В какой-то момент ему нужен был этот немец, который сказал: вы все должны быть уничтожены. В этот момент внутри него пазл собирается. Он понимает, почему будет бороться, сопротивляться — не просто повальным расстрелам, а этому злу. И показательно, что он находится на грани превращения в таких же, как враг, он приносит канистру бензина, чтобы сжечь немцев, но в самый последний момент наступает это осознание.

Максим Карев: Процитирую «Апокалипсис»:

1 И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

2 Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.

3 И когда Он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

4 И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

5 И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей.

6 И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

7 И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри.

8 И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными.

9 И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

10 И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святой и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

11 И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.

12 И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.

13 И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои.

14 И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих.

15 И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор,

16 и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца;

17 ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?

Надежда Ляховецкая: Мне кажется, этот фильм не о любви. Любовь не является темой фильма, по крайней мере, одной из основных. Любовь к семье (маме и сестрам) не помогает Флере, главному герою, спасти их. Любовь не спасает Глашу. Она чудесна в своей расцветающей и беззащитной женственности, но ее естественного желания любить и продолжиться в детях недостаточно для того, чтобы не сломаться.

Пришедшее зло точно знает, как уничтожить пробивающуюся к солнцу жизнь. Оно для этого пришло. Оно расчетливо: все действия карателей тщательно выверены и напоминают ритуал, в центре которого — жертва, приносимая через сожжение.

В этом «огне всесожжения» уничтожается всякое проявление жизни: жители деревни вместе с детьми, деревня, душа Глаши. Все участники ритуала вовлекаются в действо. Крики женщин, плач детей, проклятья мужчин — весь страх и отчаяние беззащитных наполняют карателей особой энергией, помогающей расчеловечиваться, почувствовать себя высшими существами, «богами». Кто-то стреляет, кто-то помогает разгореться огню. Никто, кроме главного героя и одного мужчины (которого тоже готовят к тому, чтобы сломать душевно) не остается не причастным пиру смерти.

Один из девизов испанских нацистов был Viva la muerte («Да здравствует смерть!»). В фильме пришли люди, которые показывают, что смерть должна здравствовать. И она сильнее жизни!

Максим Карев: Есть телеспектакль по пьесе Бертольда Брехта про испанскую женщину, у которой сын пытается уйти сражаться против фалангистов, а другой сын просто ловит рыбу. От республиканцев в их семью приезжает родственник, который заявляет, что надо отдать ему винтовки, спрятанные ее мужем. А она говорит: не хочу войны, не хочу вмешиваться. Потом лодка ее сына уходит в море, и фалангисты ее топят просто потому, что она им мешает. Тогда она говорит: это не люди, это чума, возьмите винтовки и отдайте тем, кто их уничтожит.

Герой фильма «Иди и смотри» должен сделать один выстрел. Один — в Гитлера. Он не может разменяться на меньшее, хотя он умеет с оружием обращаться и понимает, что будет убивать.