Ксения Мяло: аналитик, слышавший нерв Истории
В газете «Суть времени» № 671 в связи с 90-летием со дня рождения Ксении Григорьевны Мяло была опубликована статья «Дочь империи» Сергея Кургиняна, а также небольшие воспоминания о совместной работе с ней членов аналитической группы ЭТЦ и первая часть статьи самой Ксении Мяло «На круги своя: перед вызовом глобализации» (2006) из журнала «Россия XXI», издаваемого Центром Кургиняна.
Перечитывая сегодня работы Ксении Григорьевны, убеждаешься, что они не только не устарели, но и обрели новую ценность яркого и глубокого исторического свидетельства. Острота аналитического видения политических процессов в них сочетается с мастерски переданным ощущением цвета, запаха, рельефа описываемой реальности. Общее отражается в частном, частное — в общем.
Ксения Григорьевна умела выхватывать из действительности самые характерные ее черты и вписывать их в контекст масштабных исторических процессов. Подобно фотографиям военкоров, которым удавалось запечатлеть на одном снимке весь трагический смысл происходящего, ее аналитика, будь то отдельные факты или высказывания, всегда говорит о главном — о логике и направлениях процессов, об их движущих силах. Многие ее тексты — настоящие летописи недавнего прошлого, которые дают прочувствовать нерв Истории, ее внутренние векторы, часто незаметные в потоке повседневной жизни.
Зарубежной редакции ИА Красная Весна хочется особенно отметить глубокое, даже уникальное, понимание Ксенией Григорьевной реалий западных стран, особенно Франции, которая была одной из ее специализаций, а также контркультурных движений 1960-х годов. Такой точности и масштабности анализа редко достигали сами западные политологи, социологи и журналисты.
Статья, перепечатанная в 671-м номере газеты, может служить ярким примером. В ней зафиксирован важный момент недавней истории Франции — момент, когда «нет» на референдуме о Конституции Европейского союза (2005) и протесты против изменений в трудовом законодательстве (2006) стали одними из последних проявлений массовой и системной политической чувствительности французского общества.
Статья Ксении Григорьевны определяет точные параметры состояния социума в этой точке его траектории. Сравнение этих параметров с реалиями сегодняшнего дня позволяет осознать всю катастрофичность пройденного Францией пути. Еще в 2008-м вместо Европейской конституции французское общество заставили проглотить практически идентичный Лиссабонский договор, принятый без всякого референдума, а прежнее трудовое законодательство было постепенно превращено в прах. Однако никаких серьезных протестов это уже не вызывает. В массе господствуют апатия, утрата смысла и пессимизм. «Историческая сейсмочувствительность» страны, о которой говорится в статье, в 2026 году если и прощупывается, то лишь в очень узких группах, сохранивших политическое сознание.
Ксения Григорьевна обладала полнотой видения общественных процессов как в СССР (а затем на постсоветском пространстве), так и в странах Запада. Аналитическое сопоставление этих процессов в ее исполнении иначе как уникальным по точности регистрации симптомов не назовешь. Оно показывает цельную картину истории — мира, как единой системы, а не разделенного на отдельные сегменты пространства. Так написана, например, книга «Время выбора» (1991), посвященная перестроечным процессам в молодежной среде — внешне похожих на западные протестные движения шестидесятых, но внутренне от них сильно отличающихся.
Читая такие вот строки, написанные на излете СССР, невольно вздрагиваешь: «Внимательный наблюдатель, сравнивая „их“ 60-е и наши 80-е, не может не обратить внимание на одно знаменательное различие между ними: мощному глобализму идеологии бунта 60-х годов, более всего выразившему себя в страстной поглощенности проблемами и процессами „третьего мира“, противостоит равнозначное по масштабам равнодушие наших неформалов и нашего „андеграунда“ к этому региону, их полная поглощенность внутренней проблематикой. Остальной мир предстает по большей части как некий условный Запад (или даже одна его часть — в основном США), рисуемый как „земля обетованная“, идеальная недостижимая вселенная, цель и путеводная звезда всякого претендующего на роль прогрессивного социального движения».
В работах Ксении Мяло присутствует рельефная «полевая» картина как российской, так и западной действительности. Особая проницательность помогает ей проникать во внутренние механизмы общественных трансформаций, безошибочно определять ключевые черты и события, маркировавшие эти перемены. Для последующих поколений ее книги и статьи являются драгоценным материалом. Молодым специалистам они могут послужить как учебником, так и стать импульсом для новых исследований.
Селестен Комов,
Зарубежная редакция
ИА Красная Весна
На круги своя: перед вызовом глобализации. Часть 2
От мая 1968 к апрелю 2006
«Я обзавелся норой и, кажется, получилось удачно». Так начинается едва ли не самый страшный, на мой взгляд, рассказ Франца Кафки, где провидческие его откровения уже никак не могут быть конъюнктурно привязаны к тем или иным конкретным политическим событиям и лицам, но напрямую касаются глубинных, подземных даже (о чем говорит уже и само название «Нора»), законов бытия. Стало быть, и истории.
Речь же там идет о каком-то землеройном зверьке, уютно и, как представляется ему, безопасно обосновавшемся в сооруженном им самим убежище. Жилище наполнено запасами корма (а зверек, между прочим, плотояден и любит слизывать кровь с убитой им добычи); оборудовано лабиринтными ходами, в сплетении которых способен разобраться только сам хозяин, но неизбежно заплутает незваный гость, есть и запасные выходы. Словом — спокойная, в тишине, уюте и сытости, старость обеспечена, если уж не до конца дней (надежда, конечно, на это), то на несколько лет вперед, безусловно. Но… зверька точит какая-то внутренняя тревога, осаждают призраки неведомо откуда подступающих опасностей. И наступает день, когда эти призраки материализуются в едва различимом вначале, а затем все нарастающем шипении, шуршании, наконец — в гуле осыпающейся земли. Становится ясно: кто-то роется рядом, а может быть, и подрывается под казавшееся таким надежным убежище. Еще неясно, насколько велика опасность, еще сохранно жилище, но утопия «норового существования», с его покоем и уверенностью, разрушена необратимо. Вот только взглянуть этой правде прямо в лицо зверек оказывается не в состоянии, и жизнь его теперь замыкается в порочном кругу переходов от лихорадочной деятельности по дальнейшему усовершенствованию своей норы к погружению в болезненную пассивность, осознание тщеты всех усилий. Подкрадывается трусливая мысль о возможных переговорах с неведомым, охлаждаемая трезвым сознанием иллюзорности подобных надежд, и возобновляется бег по кругу, в одной из точек которого мы, вместе с автором, и оставляем злосчастную зверушку.
Мне этот рассказ-притча часто вспоминался уже тогда, когда, почти двадцать лет назад, у нас в стране, еще звавшейся СССР, на страницах самых популярных изданий развернулась напористая проповедь именно такой «норовости», исключительной сосредоточенности на своей частной, семейной жизни. С ее уютом и маленькими человеческими радостями (а это подчеркивалось особо, как если бы всякий интерес к чему-либо за пределами «норы» уже был противоестественным, отзываясь фанатизмом и бесчеловечностью). Такой эталон бытия с вызовом противопоставлялся былым, притом не только советским (хотя им, конечно, прежде всего), размашистым представлениям о достойной жизни народа и каждого отдельного человека — словом, «злокачественным мечтаниям о небе в алмазах», как выразилась как-то одна из известных представительниц отечественного неолиберализма. И еще в 1995 году, когда признаков общего обвала социальной жизни уже было невозможно не замечать, И. Клямкин и Т. Кутковец, одни из самых ярых идеологов «норы», с удовлетворением отмечали на страницах «Московских новостей», что идеология эта быстро усваивается большой (по их данным, даже бóльшей) частью населения России.
Были у нее и другие промоутеры, притом иные — с весьма громкими именами. Однако главное все-таки не имена, хотя в эпоху масс-медиа они, конечно, сыграли свою немалую роль. Гораздо важнее другое: то, что проповедь и впрямь возымела успех, и более всего потому, что пала на благодатную почву, во многом уже взрыхленную и подготовленную эпохой «гуляшного социализма», когда и были сделаны первые, очень крупные шаги к позднейшему торжеству консьюмеризма, потребительства, в Советском Союзе получившего теперь уже совсем забытое имя вещизма. Впрочем, такая опасность, грозящая крахом всего грандиозного замысла, еще на заре советского времени предвиделась не только Маяковским, чьи строки об «отдыхе у речки» хрестоматийно известны, но также и Н. Бердяевым, чье пророчество о возможном массовом омещанивании России в ходе ее дерзновенного эксперимента, к сожалению, в СССР было почти никому неведомо. Если уйти к самым началам этого времени, то можно вспомнить и об отчаянии Блока при звуках вновь заигравших кабацких оркестров, и о Хлебникове с его написанными в феврале 1922 г. гневными строками: «Не за тем высока / Воля правды у нас, / В соболях — рысаках / Чтоб катались, глумясь. / Не за тем у врага / Кровь лилась по дешевке, / Чтоб несли жемчуга / Руки каждой торговки». А на самом его закате о наступлении эпохи «великого торжества мещан» говорил чуткий В. Шукшин.
В качестве необходимого пояснения, чтобы не быть неверно понятой, сразу же замечу, что я отнюдь не принадлежу к числу максималистов, полагающих, будто народ, весь в пене и мыле, должен был на курьерской скорости безостановочно продолжать свой бег. Роковой исход таких скачек неизбежен, и даже самые закаленные альпинисты делают передышки при восхождении. Чем выше и труднее вершина, тем важнее считаться с «ритмом сердца», и, конечно же, страна, поднявшая неимоверную тяжесть всемирно значимого социального прорыва («у них в руках метеорит», если вспомнить не случайно не вспоминаемый нашими либералами образ Октябрьской революции у Пастернака) и победы над фашизмом, заслужила право и отдышаться, и получить достойную жизнь, без унизительных очередей за квартирами, мебелью и прочими «дефицитами». Которые, как теперь должно быть понятно всем, в значительной мере и создавались искусственно, с дальними целями. Истинную природу этих целей и обнажила перестройка, когда пропаганда вещизма и «маленькой частной жизни» поднялась на качественно новый, государственный уровень, имея своей целью обрушение, полный демонтаж не только социалистического, но и вообще социально ориентированного общественного устройства. А ведь совершилось это ее триумфальное восхождение еще тогда, когда, конечно, уже можно было говорить о крепнувшей опасной тенденции (впрочем, вечной спутнице человечества на его исторических путях — «Mein lieber Augustin», сокрушающий «Марсельезу», у Достоевского), но отнюдь не о доминанте и не о фатальном исходе.
В обществе существовали и готовы были к противостоянию носители другой иерархии ценностей, иных социальных норм и представлений, даже просто о том, чем, помимо потребления, может быть жизнь увлекательна и интересна. Но ситуацию резко и роковым образом изменила перестроечная и постперестроечная кампания по тотальному промыванию мозгов. Развязанная еще во времена абсолютной монополии КПСС на средства массовой информации (доныне восхваляемая горбачёвская «гласность» была лишь фиговым листком, едва прикрывавшим эту монополию) в стране, за десятилетия приученной воспринимать идеологические посылы СМИ как не подлежащие обсуждению директивы. Уже не знающим этого стоит сообщить, а забывшим — напомнить, что и трансляторами-то новых идей стали «знакомые все лица», картотечные политобозреватели и пропагандисты «застойной» еще поры. Места для сомнений, стало быть, практически не оставалось: да, конечно, речь идет о новом курсе партии, как, собственно, и говорилось, да, в сущности, и было. Она с самого начала не только сразу же исключила честную полемику и свободный диалог, но обернулась настоящим психотеррором по отношению к пытавшимся сказать свое слово носителям альтернативных ценностей. И этот психотеррор, основным инструментом которого стало публичное глумливое осмеяние (а вспомогательным — замалчивание), продолжился, сделавшись даже еще более разнузданным, в эпоху фальшивого ельцинского плюрализма, когда агрессивно утверждалась одна и только одна правильная идеология. Но только теперь совсем уже неприкрыто обозначилась связь пропагандистской пальбы из всех калибров и набирающей бешеные обороты приватизации, или, по выражению Маршала Голдмэна, «пиратизации России». Отмывание последней становилось теперь главной задачей идеологов реформ.
Так, например, Марат Гельман (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Марат Гельман либо касается деятельности иностранного агента Марат Гельман), имя и деятельность которого не нуждаются в комментариях, примерно тогда же, когда Клямкин и Кутковец щебетали о скромных радостях жизни маленького человека, писал: «Да, вокруг сплошное воровство, хотя, по-моему, это иногда (!) даже простительно: все-таки такой-то сделал много хорошего, ну, не удержался». Ко «многому хорошему», сделанному неведомым таким-то, мы еще вернемся, т. к. объемы его сегодня и впрямь поражают воображение. Но сугубо примечательно то, что говорится дальше: «Тем более же, что ясно: и те, кого обвиняют, и те, кто обвиняет, все не ангелы. Но это вызывает желание „навести порядок“. То есть движение к реформам альтернативой имеет не опасность возвращения к коммунистам, а опасность того, что народ призовет какого-нибудь Куликова, который начнет наводить порядок известными ему методами».
Сегодня, наверное, мало кто уже и вспомнит, что это был за страшный зверь такой — Куликов (речь о тогдашнем министре внутренних дел А. Куликове), ради недопущения которого к диктаторской власти (к чему он будто бы из всех сил рвался) стоит закрывать глаза на повальное разграбление страны и быстро идущее социальное расслоение. Конечно, сам Гельман (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Гельман либо касается деятельности иностранного агента Гельман) прекрасно знал, что, рисуя этот образ Ленина, Сталина, Ежова и Берии в одном лице, он, мягко говоря, сгущает краски. И что с его стороны это был совершенно сознательный, циничный прием, как и ссылка на то, что люди вообще не ангелы.
При этом тюрьмы почему-то полнились одними «не ангелами» (по этому показателю, как и по числу миллиардеров, мы отстаем лишь от США), тогда как на шалости других, подобно бодлеровскому «неправому Богу», смотрели «с улыбкой во взоре». Свое место на нарах занимали едва достигшие совершеннолетия пацаны, которые «не удержались» и, например, угнали чужую машину или мотоцикл. А вот другие «неудержавшиеся» в это же время сколачивали состояния, позволяющие им теперь по баснословным ценам скупать лондонскую недвижимость.
Но особого внимания заслуживает то, что Гельман (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Гельман либо касается деятельности иностранного агента Гельман), и сам, как видим, не верящий в мифическую угрозу «возвращения к коммунистам», которая совсем незадолго до его откровений была так мастерски обыграна на президентских выборах 1996 года (закулисные тайны такого обыгрывания явлены на всеобщее обозрение в ярком американском фильме «Проект „Ельцин“, один раз каким-то чудом прорвавшемся на наше телевидение и по понятным причинам встреченном в штыки нашей либеральной критикой), теперь по имени назвал то, что овладевавший властью и собственностью класс нуворишей считает действительной и главной опасностью для себя. А именно: приход к власти тех сил, которые — будь они коммунисты или не коммунисты — вознамерятся хоть в какой-то степени обуздать произвол номенклатурно-криминального „первоначального накопления“ и попытаются сделать первые, пусть совсем робкие, шаги к выстраиванию нормальной правовой инфраструктуры. Что является необходимым условием построения любого жизнеспособного государства, в том числе и буржуазно-демократического, коль скоро речь и впрямь бы шла о таковом, как говорилось в начале пути.
* * *
Речь, однако, шла совсем о другом: о стремительном утверждении в России не демократии (из-под которой, напротив, целенаправленно выбивались все социальные и ценностные обоснования), а олигархии. Притом в не столь уж часто встречающемся, а во второй половине ХХ века и вовсе ставшем одиозным исключением грубом и социально-жестоком виде. Притом же в обществе, за десятилетия привыкшем жить в условиях безусловного приоритета ценностей равенства и справедливости. Приверженность к ним следовало, стало быть, сломать, вырвать с корнем, и в этом свете цели насаждения, всей мощью монополизированных СМИ, идеологии потребительства и «норы» уже не выглядят столь малозначительными, как-то может показаться на первый взгляд. Ведь утверждались они в контексте поношения ценностей предыдущей эпохи как якобы глубоко бесчеловечных, не дающих «маленькому человеку» перевести дух и просто порадоваться жизни; но диктовались отнюдь не состраданием к этим самым «маленьким», подобно толпе из ибсеновского «Бранда», уставшим скитаться по скалистым тропам истории — то за православными святыми, то за корчагиными-большевиками. Нет, не состраданием, конечно, но необходимостью купировать еще на дальних подступах возможное и даже неизбежное нарастание социального недовольства, дискредитировать его. И более того: сделать возможно большее число «маленьких людей» вообще неспособными к масштабному и внятному осмыслению происходящего.
Осуществить же это, разумеется, было невозможно средствами одного лишь психотеррора и никогда, в конечном счете, не было возможно средствами террора только полицейского. Требовалось иное: соблазн. Соблазн соучастия в приватизации, или, говоря резче, но и ближе к сути дела, в гигантской «расхватухе», в чем и заключался истинный смысл операции «Ваучеры». Которая, как того и следовало ожидать по классическим канонам сделок с чертом, подавляющей части российского населения подарила лишь пыль и прах. Но особенно большие дивиденды принесла гениальная затея с приватизацией квартир, ибо здесь было не просто гомерических масштабов шулерство, как с ваучерами, но жестокая и циничная игра на наболевшем.
Менее всего я склонна бросать камни в «малых сих», поддавшихся этому соблазну. Тем же, кто охоч до подобного занятия, стоит напомнить или, может быть, поведать, коль скоро удачные обстоятельства бытия избавили их от такого знания, «умножающего печали», что значила, как и продолжает значить, проблема жилья в нашей стране. И как велик был соблазн получить возможность по своему усмотрению распоряжаться этим жалким подобием собственности — ну хотя бы, например, завещать квартиру живущим отдельно детям. Так стоит ли удивляться, что успех затеи превзошел все ожидания и на какое-то время обезоружил противников приватизации, в ответ на все свои аргументы получавших сакраментальное: «А квартиры? А садово-огородные участки? Вот вернутся коммунисты и опять все отберут…»
Это сегодня, когда вплотную надвинулась мрачная тень свежеиспеченного Жилищного кодекса, мысль об иллюзорности такой дорогой ценой оплаченных и, в сущности, для большинства населения нищенских благ становится все труднее гнать от себя, а за пределами крайне узкого круга, именуемого у нас «элитой», начинает формироваться новая структура социальных страхов, совершенно несходная с той, которую все еще рисуют идеологи и политтехнологи в Кремле. Так, по данным Фонда ИНДЕМ, «в сегодняшней России на первые места выходят такие тревоги: „А будет ли у моей семьи и у моих детей крыша над головой?“ „Смогу ли я расплатиться за жилищно-коммунальные услуги?“ „Вынесет ли семейный бюджет рост цен?“ Напротив, угроза терроризма, о которой так много говорят в Кремле и апелляция к которой образует фон его весьма двусмысленного внешнеполитического курса, занимает в сознании граждан место очень далекое от названных угроз, ибо каждая из них нависает над повседневной жизнью.
А это значит, что земля начинает у огромной части граждан России почти в буквальном смысле слова уходить из-под ног. Притом не только в глубинке, где описанные страхи выражены особенно заметно: ведь и в Москве с ее вышедшей из-под всякого контроля дикой застройкой, которая к тому же каким-то хитроумным образом не только не решает жилищную проблему, но даже усугубляет ее, мало кто за пределами упомянутого узкого круга может быть уверен в надежном обладании своим жилищем. И в том, что завтра вся с таким трудом мало-мальски налаженная жизнь не обрушится до основания.
Растет и страх перед мелкой уличной преступностью и хулиганством, особенно в провинции, где именно они, а не громкие политические убийства, время от времени будоражащие столицу, воспринимаются как главная угроза безопасности своей и своей семьи. Особенно в сочетании со страхом перед распространяющейся, как лесной пожар, наркоманией*.
Словом, и в России конец эпохи социальной уверенности все громче заявляет о себе, а для ее граждан наступает время понять, что история — это не счет в надежном банке, где можно беззаботно получать ренту с когда-то вложенного в него капитала. Причем исчерпанность социальных гарантий здесь уже сейчас обнаруживает себя в формах столь беспощадных, что толчки, ощущаемые Францией, о которой речь шла в первой части статьи, по шкале Рихтера составили бы едва ли несколько десятых, если не сотых балла. И тем не менее во Франции, как мы видели весной, на улицы выходят многомиллионные демонстрации протеста, а «Русь не шелохнется». Молчит и — казалось бы, по определению, самая активная, взрывная часть общества — молодежь, которую, видимо, поторопились назвать «первым непоротым поколением». Нет, порют, да еще как (одна реформа образования чего стоит!), но в ответ — тишина. Конечно, есть отважные первые ласточки, иные из которых уже в тюрьме, но они, как известно, весны не делают. И если старики, чье достоинство и права вышли защищать эти молодые люди, предстают именно как не только возрастная, но и социальная группа, притом все еще остающаяся самым крупным носителем протестной энергии в нашей стране, то говорить о молодежи как о подобной группе покуда не приходится.
В целом же уровень пассивности российского общества, в сочетании с глубиной социального расслоения и все более грубым социальным давлением, с которым сталкивается большинство населения**, не имеет аналогов в мире и производит, особенно на стороннего наблюдателя, впечатление не поддающегося объяснению абсурда. Тем не менее перед нами все-таки не явление из параллельного мира, а пусть и сложная, предстающая запутанным клубком парадоксов, но все-таки реальность.
А коль скоро это так, то и кажущийся абсурд стал, в конечном счете, результатом целой системы (именно системы, а не линейной цепочки) причинно-следственных связей. Линейность вообще практически неприложима к социально-психологическим процессам; в случае же России, с учетом особенностей русского душевно-ментального склада, искать линейность значит и вообще с самого начала зайти в тупик. Но отсутствие линейности и запутанность, а нередко и превращенность связей — вовсе не повод к отказу искать объяснение происходящему.
* * *
Разумеется, объяснение это не свести к описанному мной алгоритму инерционности, уже не раз и столь масштабно проявившемуся в русской истории, когда большая масса медленно приходит в движение, но и остановить ее бывает очень нелегко. Наверное, иным в связи с этим может вспомниться «медленно запрягают, быстро ездят», но мне более близким представляется образ моря или даже океана. Конечно, современная Россия на океан никак «не тянет», и не столько по причине сокращения ее исторической территории (Московское Царство на пороге Смутного времени было много меньше, но вот сила движения, и по размаху его, и по последствиям, оказалась океанской), сколько ее духовного оскудения, уплощения ее национальной жизни. О море же, думается мне, все еще можно говорить, хотя, опять-таки, без установления линейных связей между территорией и размахом возможных волнений. Все это, однако, вопросы не самой близкой перспективы, ибо сегодня мы даже не можем сказать, взволнуется ли все-таки море или окончательно обмелеет. К сожалению, много признаков покуда говорит в пользу второго исхода, т. е. необратимого истощения энергии не только протеста и вообще сильного исторического действия, но даже — и вот это, пожалуй, самое тревожное — связного осмысления того, что совершилось и совершается в России. Именно такое безволие мысли, на мой взгляд, лежит в основе удивительного парадокса, зафиксированного рядом опросов, когда большинство респондентов очень низко оценивает экономическое положение своей семьи и России в целом***, не верит в улучшение жизни в ближайшей перспективе и тем не менее полагает, что реформы следует продолжать****.
Это выглядит тем более поразительным, если учесть, что, например, по данным опроса, проведенного Левада-центром (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Левада-центром либо касается деятельности иностранного агента Левада-центром) в начале 2005 г., больше половины его участников (56%) отрицательно оценили роль перестройки в жизни страны.
Косвенным образом эти результаты подтверждаются сетованиями одного из самых ярых идеологов реформ Эмиля Паина: «В первые годы жизни постсоветской России… почти две трети населения поддерживали представления о том, что „социализм завел нас в тупик“ и „так жить нельзя“, но мало-помалу подобные настроения стали скисать…»
В таком контексте желание продолжать реформы, совсем уж безнадежно удаляющие страну от покинутого берега, выглядит просто бредовым. Но такова реальность нашей жизни.
Чем же объяснить такое, непостижимо противоречивое на первый взгляд, поведение? Конечно, менее всего приверженностью к демократии. Ее лозунги, столь популярные в эпоху перестройки и первые годы ельцинского президентства (переломным стал октябрь 1993 г.), сегодня совершенно поблекли, и не будет преувеличением сказать, что они стали объектом массового отторжения. Язык улицы зафиксировал это, и всем хорошо известно, как именно сегодня произносится в России само слово «демократия». Известен также и полный провал политических сил, все еще пытающихся апеллировать к теням перестроечной весны и «великой преображенской революции», как поспешил высказаться Солженицын в августе 1991 года*****.
Между тем спустя 15 лет лишь очень малая часть опрошенных (около 13%) все еще полагает, что речь в те дни шла о демократической революции; почти втрое большее число (около 39%) считает, что тогда произошли «трагические, имевшие гибельные последствия для страны события». По сравнению с 1994 годом количество думающих так даже увеличилось почти на 10%, а ведь за это время ушло из жизни немало тех, кого, не стесняясь, именовали «совками» и на чью кончину уповал Строуб Тэлботт, связывая с ней радикальную перемену социально-психологического ландшафта в России. Он и впрямь изменился, но в иную сторону, хотя достигли совершеннолетия те, кто вообще слабо помнит страну, для которой события августа 1991-го возымели «гибельные последствия».
Стало быть, произошел реальный сдвиг в общественном мнении, а демократия, по сути, утратила значение идеальной ценности******, во имя которой можно было бы и дальше терпеть лишения. Кроме того, как мы уже видели, лишь очень небольшой процент населения склонен думать, что, по крайней мере, улучшается экономическое положение России как таковой. А потому идеальные, надматериальные цели как обоснование иррациональной безропотности общества приходится заведомо исключить и искать для нее иные причины.
Ксения Мяло
* — «В прошлом году, по официальной статистике, в России от употребления наркотиков умерли 70 тысяч человек. Однако, как считают в ФСКН, эта цифра занижена, поскольку не включает умерших от сопутствующих наркомании заболеваний» (Независимая газета. 2006. 20 ноября). А в некоторых регионах ситуация еще более острая: так, в Свердловской области число отравившихся наркотиками на 100 тысяч населения выросло в прошлом году в 4,5 раза. Заметим к тому же, что 60% наркоманов в нашей стране — это люди активного трудоспособного возраста: от 16 до 30 лет (там же). Стоит добавить, что в Европе, по численности населения намного превосходящей нынешнюю Россию, ежегодно от наркотиков погибает 8 тысяч человек (Euro News. 2006. 25 ноября). Как говорится, почувствуйте разницу.
** — По данным Госкомстата, коэффициент разрыва между самыми богатыми и самыми бедными в нашей стране равен 26 (Постскриптум. ТВЦ. 28.10.2006). Реально же он по многим данным гораздо выше, в Москве достигая почти 40. Так, по данным Института социологии РАН, лишь 9% населения РФ не испытывают чувства, что с ними поступают несправедливо. Задумываются об этом 44%, а 45% задумываются очень часто.
*** — При этом опрос, проведенный Левада-центром (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Левада-центром либо касается деятельности иностранного агента Левада-центром) с 1 по 17 сентября 2006 г., зафиксировал точное совпадение того и другого показателей: лишь 9% оценивают положение своей семьи в целом как хорошее, и такой же процент считает хорошим положение России.
**** — Опрос, проведенный службой Гэллапа накануне 2006 г., зафиксировал самый низкий уровень социального оптимизма в России в ряду стран — участниц опроса.
***** — Недавний успех СПС на выборах в Пермском крае не только не опровергает этого вывода, но скорее подтверждает его, т. к. здесь либералы пошли на перехват социальных лозунгов традиционно левого типа.
****** — В чем нетрудно убедиться, наблюдая хиреющие год от года августовские акции «защитников Белого Дома». По числу участников они неизмеримо уступают (и это при государственной поддержке!) акциям в память октября — 93.
