«В чем разница между русскими и украинцами?»
Беседа записана в Донецке (ДНР) 25 октября 2025 года
Корреспондент: Николай, расскажите сперва немного о себе.
Николай Пивоваров: Меня зовут Пивоваров Николай Николаевич. В первую очередь я врач, хирург-онколог. Торакальный хирург. Специфика моей работы заключается в том, что я занимаюсь лечением пациентов в первую очередь с раком легкого. Помимо этого я общественный деятель. Политические взгляды у меня левые. Идейно я коммунист, но не состою ни в коммунистической партии, ни вообще в какой-либо партии официально. Поддерживаю ряд общественных проектов, в том числе связанных с СВО.
Корр.: Сколько Вам лет?
Н. Пивоваров: Мне полных 39 лет.
Корр.: Вы коренной житель Донецка?
Н. Пивоваров: Да, и мои родители здесь родились, и я здесь родился, вырос, живу, фактически никогда отсюда не выезжал, кроме как в отпуска. Донецк, Донбасс никогда надолго не покидал.
Корр.: Вы упомянули о Ваших общественных проектах. Расскажите подробнее о том, что связано с СВО.
Н. Пивоваров: Если касаться СВО, то нужно, наверное, начать с корней…
Корр.: Хорошо, расскажите всю историю с самых основ.
Н. Пивоваров: Началось все это для меня в 2014 году, и фактически именно тогда я начал заниматься потихоньку общественной деятельностью — в связи с тем, что меня крайне возмутило то, что происходило на Майдане. Я увидел реализацию того, что задолго до этого у нас пропагандировалось мягко и как бы ненавязчиво — реализацию откровенно профашистской идеологии. Началась сперва пропаганда тезиса о том, что «русские — нам враги», а затем уже конкретные действия. А я никогда не понимал, в чем принципиальная разница между русскими и украинцами, считал их всерьез братскими народами. Сейчас я вообще убежден, что это один народ.
Я видел, как взращивалась с помощью СМИ, воспитывалась в одних людях ненависть к другим людям просто по формальным каким-то признакам. Был целый ряд таких феноменов — ненависть по отношению к милиции, «Беркуту». Все это, конечно, я увязал воедино с тем, что наблюдал начиная с 90-х годов, когда учился в школе № 2 в центре Донецка.
Прямо стенка в стенку с этой школой был и существует до сих пор Институт усовершенствования учителей. И туда в первую очередь приходили учебники — их присылала из Канады украинская диаспора. В этих учебниках четко рассказывали, что ОУН-УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ) — это герои Украины, что фактически бандеровцы являются героями Украины. И иная украинская литература, которая оттуда же с Запада приходила, нам рассказывала все время о том, что «украинцы — это одна их самых пострадавших наций». Что страдали, конечно, украинцы и от поляков, и от турок, но в первую очередь — от русских. О том, что «русские над нами постоянно издевались», что «наши деды, прадеды все были такие несчастные по вине русских».
Рассказывала нам все это учительница украинского, которая считала себя «щирой украинкой». Ей было лет 25 на тот момент, она только начала преподавать в школе и вот такую ненависть уже пыталась в нас взращивать. Фактов кучу приводила, примеров. Только позже я понял, что ее факты частью были вывернуты наизнанку, частью выдуманы, но дети-то этого не видели. Мы должны были ненавидеть Россию просто потому, что мы украинцы, а украинцами были, так как родились или живем на Украине.
А у меня дедушка и бабушка, с которым я вместе в 5–6 классе жил, — оба фронтовики, они дошли до Берлина, в Берлине, кстати, играли свою свадьбу. Бабушка была военным хирургом, прошла войну. Дедушка был призван из Амвросиевского района (это административный район в ДНР), по ускоренным курсам он стал офицером, а войну закончил в штабе 65-й армии офицером разведки.
И когда я начал о том, что происходит в школе, о бандеровцах говорить, бабушка очень эмоционально на это отреагировала, сильно разнервничалась и, можно сказать, потеряла дар речи. А дедушка так спокойно ко мне подошел, говорит: «Пойдем, посидим, поговорим». И он спокойно все рассказал, пару вечеров мы на эту тему беседовали. Он начал рассказывать, кто такие бандеровцы, как с ними боролись во время и даже после Великой Отечественной войны, какие зверства они совершали. Говорил, что творили немцы — потому что нам пропагандировалось в том числе и то, что ничего такого сверхстрашного не происходило. Дескать, «да, против нас воевали немцы, ну как бы им просто нужно было жизненное пространство — но и мы против них воевали, и мы потом завоевали себе жизненное пространство» — в таком ключе все преподносилось.
Я понял, что в школе нам целенаправленно лгут. Учительница же продолжала свою пропаганду. После очередного ее антисоветского пассажа я резко встал и спросил у всего класса: «У кого из вас есть родственники, над которыми издевались наши?!» Никто не ответил, не поднял руки. В классе, помню, повисла тогда особая тишина. Я прямо спросил учительницу, зачем она говорит нам неправду. После этого градус антирусскости на ее уроках снизился.
Еще расскажу. Каждые 9 мая и 7 ноября — на такие большие праздники — мой дедушка встречался со своими однополчанами, с друзьями, с которыми он воевал, служил. И я с ними тоже очень много начал общаться. Всегда было интересно позадавать им вопросы, и они, не сговариваясь, очень интересные вещи рассказывали про Великую Отечественную войну, правду про тех же бандеровцев. Большое впечатление производили на меня их рассказы. Я понял, что на самом деле они — герои, а бандеровцы — негодяи.
И вот в 2014 году я все это воочию увидел. Начали вот эти озверелые, просто зомбированные люди избивать тот же «Беркут», ребят молодых сжигать заживо. Я параллельно смотрел российские телеканалы и украинские, тут же в интернете читал информацию — и видел, что события на Майдане пытались преподносить как фактически, «войну Украины за освобождение от колониальной зависимости от России».
Россия подавалась как какое-то исчадие ада. Хотя я прекрасно понимал, что все это ложь. Я еще первую «помаранчевую революцию» помнил хорошо — учился тогда на первых курсах мединститута, видел, как это все проплачивалось, спонсировалось. И прекрасно видел, что это все далеко не какое-то там «народное выступление, возмущение», а четко срежиссированное действо.
Когда сбежал Янукович и произошел переворот, а затем началось сопротивление Юго-Востока Украины, я попытался включиться в этот процесс — встроился в него в качестве медика. Как хирург вошел в первый медицинский отряд, который начали формировать после взятия облгосадминистрации (имеется в виду взятие здания облгосадминистрции (ОГА) антимайданными протестующими в Донецке весной 2014 года. — Авт.). Я попытался там создать мини-перевязочную, мини-операционную. Мы ведь всерьез ожидали штурма со стороны милиции или спецназа. Противостоять ему были готовы тысячи людей, жертвы были вполне возможны, и немалые.
Я рассчитывал на такие сценарии, потому что готовишься всегда к тому, что уже видел, и я думал, что там будет происходить что-то подобное тому, что происходило на Майдане. Нужно было защитить наших людей, помочь как-то. К счастью, там никаких штурмов не произошло, никто особо не пострадал. Хотя масса была людей, которым все же потребовалась какая-то медицинская помощь — тех же пенсионеров. Даже и молодежь периодически обращалась, потому что на фоне стресса, к примеру, какие-то гипертонические болезни обострялись, сахар у диабетиков мог повыситься. И в качестве медика я помогал.
Потом, когда начались боевые действия в Славянске, и когда Стрелков уже вышел из Славянска, я пытался найти и организовать знакомых врачей, которые бы создали медкомиссию для тех ребят, которые шли в ополчение — а я видел, как в него массово вступали. Люди категорически были не согласны с тем режимом, который пытались установить и в итоге установили в Киеве. К новому министру здравоохранения ДНР тогда приходил лично, пытался объяснить, что вот есть надежные люди, медики. Но дело в том, что тогда все боялись СБУ, преследований, было непросто достучаться.
Когда Стрелков вышел из Славянска, было понятно, что через неделю-две все те люди, которые воевали там, придут сюда, да и в самом Донецке в ополчение вступали люди массово. А для того, чтобы у нас была адекватная армия, нам нужно было обязательно быстро организовывать, в частности, медицину. Как минимум те люди, которые поступают в ополчение, должны хотя бы пройти какие-то обследования, чтобы избежать тех же вспышек туберкулеза, гепатита и других инфекционных заболеваний. И вообще понятно, что армия будет гораздо более адекватно воевать, если в ней будут более-менее здоровые люди. Или хотя бы нужно фильтровать новобранцев по тому, какую физическую нагрузку может перенести человек. Понятно, что в пехоту нельзя пускать человека, который не в состоянии нормально переносить длительную нагрузку. Хотя многие рвались тогда — я хорошо помню своих товарищей, которые рвались в том числе в пехоту. «Мы будем штурмовать!»
В общем, какое-то рациональное зерно пытался в этой сфере донести. Была идея тогда же создания военного госпиталя, в итоге этот госпиталь был создан без моего участия, но потом он был расформирован, и до сих пор, кстати говоря, именно военного госпиталя у нас не существует. Такого, где лечились бы только военные, а не все вперемешку: гражданские, военные, пленные «укропы», и кто угодно еще. Этого, к сожалению, нет на территории ДНР, ЛНР, всех новых регионов.
Корр.: Вы подробно рассказали про ситуацию 2014 года. Затем была долгая затяжная позиционная война — расскажите о том периоде.
Н. Пивоваров: Я старался никогда не выпадать из процесса, который начался в 2014 году. Был помощником сперва одного, потом другого депутата Народного совета ДНР. Создавали свою нормативную базу, в частности, по медицине. При Народном совете был специальный комитет. Чтобы грамотно писать хорошие законы, пошел учиться и заочно получил высшее юридическое образование. Защитил диплом по советскому правопониманию с деятельностной точки зрения. Очень интересная, как никогда актуальная сейчас тема. За делами и суетой забрасываю ее, к сожалению. Пока это только идея.
В 2017–2020 годах как общественный деятель противостоял нескольким попыткам замирения. С моей точки зрения акции вроде «Зеленский, признай выбор Донбасса» были предательством. Определенные силы хотели запихнуть ДНР и ЛНР в Украину. Распространялось представление о том, что «если мы станем частью Украины, она развалится». Конечно же, это ерунда. Хотя бы потому, что при такой мощной поддержке Запада укротить и переварить два не слишком больших региона не проблема. А если б не укротили — снова гражданская война.
Поэтому, когда началась СВО, мы все восприняли это с воодушевлением — Россия проснулась и по-настоящему пошла против фашизма, решила освободить Украину от этого бандеровского нашествия. Хотя понятно, что современная Россия уже далеко не Советский Союз, что это капиталистическая страна, в которой многое диктуется в первую очередь финансами, и эффективно воевать на идеологическом фронте она не может. Да и та же фашистская идеология, к сожалению, в России тоже существует. Кстати, нужно сказать, что СВО — а даже не СВО, а 2014 год — стал таким поворотным моментом, когда Россия хотя бы немного отвернулась от пропаганды ненависти по отношению ко всему советскому.
Корр.: Да, это стало своеобразным иммунитетом, негативным примером.
Н. Пивоваров: Мне приходилось общаться с разными людьми, в том числе и с русскими националистами, которые приезжали сюда воевать. Некоторые из них выступали с такой откровенно фашистской позицией — «Россия для русских, а хохлов нужно резать просто потому, что они хохлы». И вот такая откровенно фашистская позиция не встречала адекватного отпора — даже у нас в ДНР, хотя мы только что на своем опыте увидели, к чему приводит разделение людей по формальному признаку. «Одна банда воюет с другой», без смысла и цели, просто «кто — кого».
Кстати, еще пару слов о том, как все начиналось на Украине. Уже в каком-нибудь 2003–2004 годах при общении с иными людьми ощущалось некоторое отторжение — именно из-за того, что ты проживаешь в Донбассе. В 2013 году я ездил отдыхать во Львов, и там часть людей вполне агрессивно была настроена по отношению к тем, кто разговаривает на русском, особенно если оказывалось, что ты из Донбасса. Настойчивая работа по раскрутке ненависти со стороны властей ощущалась явно.
Но, с другой стороны, там была и масса абсолютно адекватных простых людей. Местные рассказывали мне, как пострадал Львов от бандеровцев — в нем преобладающим населением до Великой Отечественной войны были евреи, но зверства производились не только по отношению к ним. Люди, которые знали историю, ощущали, что происходит нечто плохое и с очень большой надеждой смотрели на Россию, в том числе и на Донбасс. Надеялись, что, может быть, возникнет какой-то поворотный момент, когда эта вся пропаганда бандеровщины — а она уже была абсолютно откровенной — все-таки прекратится. Надеялись, что Янукович придет к власти, что он наконец-то начнет вместе с Россией восстанавливать нормальные добрососедские отношения.
В 2017 году я был на Всемирном фестивале молодежи и студентов, общался с людьми и видел, как относятся к нам студенты и молодежь из других стран. Большинство из тех, кто был с такой прокоммунистической, более левой позицией, они на Россию смотрели буквально с придыханием. Ощущались ожидания, что «вот сейчас Россия восстановит Советский Союз, наконец-то Россия будет продвигать настоящие гуманистические идеалы: человечности, правды, справедливости, чести». Речь о тех идеалах, за которые действительно не стыдно умирать, за которые действительно нужно бороться. Все это действительно ценно в отличие от идеи вот этого гедонизма, потребления, когда люди за деньги готовы сделать все что угодно. И уж тем более все это чуждо фашистскому культу насилия.
Корр.: Давайте поговорим подробнее о вашей деятельности во время СВО. Я знаю, что у Вас была развернута большая работа в области военной медицины, причем в самый первый период спецоперации, когда это было так остро необходимо нашим военнослужащим.
Н. Пивоваров: У нас была еще до начала СВО начата мобилизация населения — все шли воевать. В первые же дни после ее начала мы с другом поехали в военкомат. Он — по повестке, которые работникам ЖЭКов приходили тогда массово, я — воспользовавшись оказией подвезти его к военкомату. На сборном пункте было несколько десятков человек, формировались подразделения, но и ему, и мне отказали. Ему — потому, что его воинская часть пока не формируется, мне — примерно по той же причине, вроде того, что медики пока не нужны.
Но ко мне с самого начала стали обращаться человек шесть-семь военнослужащих, которые служили еще с 2014 года или чуть позже, с тем, чтобы приехать помочь им как-то с медициной. Когда я приехал в наше подразделение, одно из вновь сформированных, то увидел, что там с медициной все было совсем грустно в плане того, что ребята не имели элементарных знаний о том, как оказать первую медицинскую помощь: как остановить кровотечение, выполнить перевязку, наложить жгут. Самих жгутов не было, перевязочных пакетов не было, большая часть медиков, которые там официально числились, были без медицинского образования вообще. Не говоря уже о высшем медицинском образовании — они до этого вообще никак не соприкасались с медициной.
Я увидел, что очень важно попытаться хотя бы донести информацию до властей, и одновременно я очень хотел помочь обеспечить ребят, к которым я приезжал, этими жгутами, турникетами, перевязочными пакетами и так далее. Удалось по той общественной линии, по которой я уже работал, частично через журналистов, общественников, организовать доставку такой помощи. И одновременно с этим обратились знакомые с тем, чтобы организовать приезд людей из России. А я понимал, что реально не хватает медиков. У нас была очень грустная ситуация: медиков, в том числе студентов-медиков, массово призвали в войска, но из них начали формировать отдельные новые воинские подразделения. То есть они там служили штурмовиками, в артиллерии — абсолютно без учета их гражданской специальности. И когда я с этими вопросами обращался, в том числе к военкомам, ездил и общался с командованием — до министра не удалось добраться, но до зам. министра здравоохранения вышло — мне начали говорить: «Что из себя представляют студенты медуниверситета? Они еще ничего не знают, пусть воюют как все».
На тот момент и от них, и от гражданских людей, и от тех, кто служил еще с 2014 года, приходилось слышать фразы вроде: «Да ладно, эта война скоро, за пару недель закончится, потому Россия уже вступила по полной программе, мы скоро будем в Киеве, нечего тут придумывать». А я тогда еще понимал прекрасно, что не меньше полгода эта война продлится. Регулярно через соцсети я с кем-то сталкивался с противоположной стороны, и видел, насколько ожесточенно люди все это воспринимают, понимал, что будет полноценная война. Тогда как в России воспринималось все так, что никакой полноценной войны не будет, что вряд ли там кто-то возьмет в руки всерьез оружие.
Также пытался донести, что если призванные медики будут служить именно в качестве медиков, даже если это студенты первого курса, то есть очень высокая вероятность того, что они вернутся в свою профессию потом, доучатся, и это уже будут люди, имеющие бесценный боевой опыт. Он значительно повысит квалификацию тех медиков, которые позже будут выпускаться из медуниверситетов. Но об этом, к сожалению, никто не думал.
И вот тогда мы уже сами подключились — мои товарищи из Новосибирска, и питерские группы — и сделали большой призыв в интернете, в телеграм-каналах о том, что нам очень нужны медики.
Корр.: Какие-то медицинские сообщества откликнулись?
Н. Пивоваров: Нет, это были просто люди, в медийном плане очень помогли русские националисты, имперцы (телеграм-канал «Листва»). Я сам левых взглядов, но в условиях войны мы сделали совместный проект. Они опубликовали призыв у себя в телеграм-каналах немедицинских, а мне предложили стать координатором этого проекта здесь, в ДНР. Я сказал, что готов. Нужно было координировать тех медиков-добровольцев, которые потом в итоге приезжали. Была задействована сразу масса людей в этом процессе. А в начале СВО еще ведь было большой проблемой проехать через границу, знакомый юрист помог тогда — мы вместе составили нужное письмо, документы. Какие-то частные предприятия фиктивно делали справки о том, что человек едет сюда работать, потому что не пропускали из России ввиду ковидных ограничений.
Несмотря на то, что с началом СВО «коронобесие» быстро остановилось, людей еще не пропускали. И была налажена целая система. Человек приезжал на автовокзал, потом ночевал у товарища одну ночь. Была прямая договоренность с военкоматами, чтобы люди шли сразу в подразделение — обычно я напрямую связывался с их начмедами. Привозил зачастую этих людей в тот же военкомат, из военкомата их забирали, они ехали служить. Дальше я обычно приезжал к этим людям, с некоторыми до сих пор поддерживаю связь. Буквально позавчера последний раз общался с фельдшером, который тогда самым первым приехал. Еще в марте 2022 года он прибыл служить, и до сих пор служит в одном из воинских подразделений уже в качестве начмеда.
Корр.: Служит все это время?
Н. Пивоваров: Да, все это время. Конечно, он периодически уезжал в отпуск, а так все время служит. Ряд этих добровольцев служит до сих пор, с кем-то связь прервалась, кто-то был ранен, кто-то уволился. У нас была изначально договоренность о том, что эти медики приезжают на два-три месяца. Была ситуация такая, что в России людям не давали ни спецотпуск, ничего, тогда они обычно брали свой штатный отпуск, плюс отпуск за свой счет, плюс как-то уговаривали руководство, чтобы их отпустили на какой-то срок, и на максимальное количество времени пытались приехать сюда. Приезжали в том числе и ученые, и преподаватели вузов.
Корр.: То есть они никаких контрактов в России с Министерством обороны не заключали, так?
Н. Пивоваров: Так. Это были просто добровольцы в самом прямом смысле слова, и просто в качестве таковых они принимались в ряды Народной милиции Донецкой Народной Республики и служили. Кто-то подтягивал к себе еще добровольцев, просил людей и помогал организовывать целую медицинскую службу. Была очень большая проблема на тот момент, что женщин категорически не хотели видеть. Главный военком Донецкой Народной Республики — пришлось даже до него добраться — он считал, что «женщине на войне не место». А когда я объяснял, что мы можем апеллировать к опыту Великой Отечественной войны, когда женщины спасли очень многих людей, военнослужащих, на себе их вытаскивая, и что есть масса женщин, которые сто очков вперед дадут мужикам, особенно тем, что в принудительном режиме были призваны. Когда люди идут добровольцами, то в случае обстрела они думают в первую очередь не о том, куда спрятаться, а о том, как оказать помощь, как спасти, укрыть кого-то от обстрела. Подразделения, в которые я потом приезжал, где служили прошедшие через нас добровольцы, особенно женщины, начинали выглядеть совершенно по-другому. Когда женщины только попадали туда, им почти всегда задавали один и тот же вопрос: «А зачем вы сюда вообще приехали? Что вам дома не сидится? Острых ощущений захотелось?»
Но когда бойцы видели, как они пытаются наравне с ними выполнять функции, которые многие из мужчин не могут выполнить… Даже те, кто не организовывал ничего, а пытался просто служить наравне и исполнять свои воинские обязанности — а это были иногда молодые, а иногда уже очень немолодые, пенсионного возраста женщины. Люди лезли доставать, выручать ребят, вытаскивали их. Это совершенно другую атмосферу создавало в подразделениях, где большая часть людей были не по своей воле призваны. Они считали, что их туда притащили и насильно заставляют воевать. И вот кто-то из добровольцев пытается рассказывать для чего, почему они сами идут на войну.
И происходил очень интересный феномен — те же ребята мобилизованные, которые уже несколько месяцев отслужили, после начинали уже сами говорить какие-то сущностные вещи о войне. Начинали осмыслять факты, говорящие о том, что из себя представляет украинская армия, эти бандеровцы, какие зверства они на тот момент творили по отношению к мирному населению, по отношению к людям, которые никоим образом не могли себя от них защитить — а это был просто кошмар. Было видно, как все подразделение, в которое приходили добровольцы, менялось. Мужчины начинали немного по-другому выглядеть, они более опрятными становились, более собранными, меньше становилось пьянок, какого-то дебоша, саботажа приказов. Некоторые командиры прямо говорили, что боевая эффективность этих подразделений возрастала — просто за счет того, что рядом присутствовали женщины-добровольцы, женщины мотивированные, которые хотели действительно воевать.
Корр.: Расскажите, какие результаты дал этот призыв в целом?
Н. Пивоваров: В итоге с трудом, но получилось за все это время пристроить более 30 человек, большая часть из них были медики, несколько было и немедицинских работников: водитель, артиллерист, пехотинец… И был еще особый случай — 60-летняя женщина, она же профессиональный военный, начавший службу с 19 лет. Она в течение месяца не могла устроиться в армию, но потом, когда это все-таки удалось, за 2,5 года проявила себя как очень хороший профессионал, пользовалась заслуженной любовью бойцов, всегда говорила правду в глаза начальству. Она, кстати, сдавала физподготовку получше молодежи.
Конечно, в общем масштабе это, может быть, и не очень сильно повлияло на ситуацию, но хотя бы получилось донести до командования — а на тот момент была возможность пообщаться с командованием достаточно высокого уровня в рамках Донецкой Народной Республики, — донести, что медицина — это очень важный и нужный вопрос. И потом этим тоже потихоньку начали заниматься, так сказать, лед тронулся.
Корр.: Я думаю, что множество жизней было спасено благодаря этому движению волонтеров, небольшому, но целеустремленному. Уверен, что немало бойцов могут поблагодарить медиков. А можете о ком-то конкретно из приезжавших рассказать?
Н. Пивоваров: Хотелось бы рассказать не об одном. Добровольцы — вообще люди поступка. Так, один студент медвуза был определен в медроту. Но оказалось, что к этому делу у него, что называется, не лежит душа. Командование по его поводу шутило: веселый, но разгильдяй… И вот он сперва попросил, а потом настоял, чтобы его перевели фельдшером в боевую роту, где медик должен и бойцов эвакуировать с поля боя, и сам может в боях участвовать. Никто к этому поначалу всерьез не отнесся. А парень здорово проявил себя как боец, особенно как разведчик. Сейчас ранен, проходит лечение.
Очень хорошую память оставил детский ЛОР-врач из Красноярска Алексей Артамонов, позывной «Енисей». Немногословный собранный такой человек. О своей работе шутил: «Я сопельки деткам вытирал». На войне стал легендой и образцом военного медика. Более сотни жизней спас. Прекрасно организовал медслужбу в батальоне, а своей основной работой считал действия на передке. Причем командование приказывало оставаться в тылу, но, нарушая уставы, он отвечал — «я там нужнее» — и шел на передок. Настойчиво учил бойцов оказывать себе и товарищам медпомощь. Постоянно был в зоне боев, участвовал в потрясающих по своему трагизму эвакуациях раненых… До войны он занимался абсолютно мирной профессией, и хирургических навыков особо у него не было — а это то, что было тогда необходимо. Но сюда он приехал и всерьез начал работать. Предварительно я всем медикам рассылал литературу: и современную, и советский какой-то опыт, и то, что было уже наработано с 2014 года. Война же с того времени не прекращалась, хотя в СМИ все это звучало как несерьезный уже какой-то конфликт, но ребята гибли минимум каждую неделю, а раненые были ежедневно. И вот он, просто прочитав что-то заранее, обсудив — а он до того прошел медуниверситет полноценно, получил все знания, — действительно смог оказывать очень квалифицированную помощь. Все, что возможно было сделать на передовой, он делал. Такие люди — пример настоящей, уверенной в себе человечности.
Вообще медиков, подающих пример самоотверженности, у нас немало. Удивляют и молодые девушки. На иную смотришь и не веришь тому, что знаешь о ее работе. Как в фильме «В бой идут одни старики» — про самолет, на котором прилетели летчицы, Кузнечик пошутил: «Это швейная машинка?» — а оказалось, что у девушек боевые ордена. Так же, по сути, и здесь.
Корр.: Расскажите еще о другой вашей деятельности, о своеобразных медицинских «десантах» к линии боевого соприкосновения, которые вы с коллегами совершаете.
Н. Пивоваров: Да. Еще в самом начале СВО, в марте месяце, главный врач нам предложил — тем, кто хочет и готов — ехать и оперировать ребят, помогать на передовой. Функцию госпиталей выполняли обычные больницы, которые находились рядом с линией фронта, в них мы и работали. В начале СВО, в марте 2022 года, был первый выезд в Новоазовск — туда отправляли большую часть раненых из Мариуполя. Причем это были все сплошняком: и гражданские, и военные. Тогда я впервые воочию убедился в том, что мне когда-то рассказывал мой дедушка. В том, какие зверства в отношении мирного населения проявляли бандеровцы. Абсолютно мирное население, которое они якобы «защищали от оккупантов» — они к нему относились… Людей просто заживо сжигали в домах, специально делая это таким образом, чтобы погибло побольше гражданских. Еще, конечно, ряд моментов был… Тяжелый в психологическом плане был выезд, тот первый.
А потом это уже стало более-менее стандартной практикой. Мы в 2022–2023 годах регулярно выезжали. В основном это была Ясиноватая — там мы принимали раненых из Авдеевки. Интересно, что больница, в которой мы работали, была оборудована достаточно серьезным бомбоубежищем, в котором можно было развернуть и полноценный госпиталь. Но на это не было денег, никто на это не тратился. При Украине там было все разграблено, во время ДНР практически ничего не восстановлено.
Мы оперировали на пятом этаже больницы, из окон предоперационной видели, как шел бой — прилетали снаряды, и мы по ним понимали примерно, где находятся позиции наших ребят. Буквально минут через сорок нам действительно привозили раненых, мы им оказывали помощь.
Самая длительная командировка была в Красный Лиман, когда это еще была наша территория, девять суток она длилась. Но обычно мы выезжали на трое-четверо суток, и там работали круглосуточно. Понятно, что поток был непостоянным. Вот везут, и пока везут — мы работаем. Потом появилась возможность — поспали, отдохнули — и дальше работаем. Скажу честно, это было непросто. Психологически тяжелее всего оказывать помощь мирному населению.
Все же ребята, которые воюют — это одно, человек так или иначе пошел воевать с оружием в руках. Воин внутренне готов и к ранению, иногда даже к зверству в отношении себя. А когда видишь того, над кем издевались ради самого издевательства, хочется убивать… Особенно много, повторюсь, видел этого в Мариуполе.
Параллельно с этим всем, отработав там, возвращался в свою больницу в Донецке и продолжал оперировать, принимать пациентов.
Корр.: А когда же успевали совершать эти командировки, в выходные?
Н. Пивоваров: Нет, нас с работы отправляли, из всех отделений врачи, хирурги особенно, ездили оказывать помощь. На три-четыре дня ты уехал, потом возвращаешься и продолжаешь работать. Нас в отделении 5–6 человек, из них обычно уезжало 2–3 человека. В то время как работаешь там, твоих пациентов ведут коллеги, прикрывают тебя. То есть ничего не останавливалось. А в выходные я старался выезжать в воинские подразделения, иногда это было близко к передовой, в том числе заезжал в 2024 году, приглашали наши ребята дэнээровские, стоявшие в Херсонской и Николаевской областях. Приезжал туда, проводил занятия, показывал. Тогда война выглядела, конечно, совершенно по-другому — боялись в основном артиллерии, а не дронов. В тех условиях можно было более-менее тихо-спокойно практически к передовым позициям подъезжать и проводить достаточно массовые занятия, показывать, как что.
Корр.: Вы имеете в виду обучение бойцов методам оказания первой помощи?
Н. Пивоваров: Да, в основном для рядовых бойцов. До сих пор на постоянной основе я сотрудничаю с одной из школ операторов беспилотников — там ребят обучают летать на дронах, пользоваться ими. В будние дни они по воинским специальностям занимаются, а я в выходные дни периодически к ним приезжаю и провожу им занятия по тактической медицине. В их работе есть своя специфика, за операторами БПЛА идет отдельная охота, они находятся зачастую отдаленно от основных сил, и потому им вообще не приходится рассчитывать на помощь медиков. Медики могут находиться очень далеко, и если что-то серьезное «прилетело», то нужно рассчитывать только на самих себя. Они обычно работают в паре, тройками, и им нужно максимально знать, что они могут сделать самостоятельно.
В каждом роде войск своя специфика, свои особенности. Характер ранения и повреждений разный. Допустим, у танкистов наиболее актуальным является умение справляться с ожогами. Когда в танки попадают зажигательные снаряды или те же дроны, люди получают ожоги, причем обширные. У артиллеристов тоже своя специфика, у штурмовиков — свои проблемы. Штурмовики должны знать, как с пулевыми ранениями обращаться, тогда как другие с ними практически никогда не сталкиваются. Опять же, у штурмовиков ограничения по тому, сколько они могут на себя взять. Были прецеденты раньше, когда они выбрасывали те же аптечки, чтобы облегчить снаряжение. Им зачастую приходится идти километры, бывает, и десяток километров, чтобы добраться до позиции. Думали, что нужно взять побольше боекомплекта, а медицину можно и выкинуть. С опытом приходит понимание, что это неправильно.
В общем, в каждом роде войск есть своя специфика, и с разными подразделениями приходится разные занятия проводить. Бойцам необходимы общие сведения о том, что обеспечивает сохранение жизни. Как быстро и правильно остановить кровотечение, что хотя бы в течение часа необходимо произвести хирургическую обработку раны и как это сделать.
Сейчас также стараюсь взаимодействовать с медицинскими подразделениями. Приезжаю к парамедикам (люди, не имеющие специального образования, но служащие в качестве медиков). Даже если люди имеют большой опыт службы в армии, массу навыков, все равно получается достаточно много донести того, что можно делать в тактических полевых условиях. Ребята-волонтеры помогли, приобрели и подарили мне различные тренажеры. К примеру, по внутрикостному доступу, по оказанию сердечно-легочной реанимации, тренажер по ушиванию ран.
Я, как торакальный хирург, зачастую показываю, рассказываю, как ликвидировать, к примеру, пневмоторакс, когда есть повреждение легкого. Как с этим справиться во время эвакуации, то есть до того момента, когда раненый попадет в руки специалиста — а оно может быть очень большим. Порой до нескольких суток ребята не могут эвакуироваться из-за опасности попадания под дроны. И приходится поэтому всю максимально возможную медицинскую помощь смещать ближе к передовой. Из подручных средств мастерить и ставить дренажи, ликвидировать пневмотораксы, тампонировать раны, перевязывать, правильно проводить хирургическую обработку раны. То есть все, что возможно делать на передовой — приходится делать на передовой, потому что от этого реально зависит жизнь. Есть такие правила: «правило золотого часа» и «правило бриллиантовых минут». Если в первые минуты мы оказали хотя бы неквалифицированную первую помощь, к примеру, остановили кровотечение — вероятность того, что человек выживет, в разы возрастает. А «правило золотого часа» говорит о том, что если мы хотя бы первую квалифицированную медицинскую помощь смогли оказать в течение часа — то опять же вероятность выжить и не остаться инвалидом стала гораздо выше. И всю эту первую медицинскую помощь и неквалифицированную помощь можно оказывать на передовой, и эти знания и навыки должны быть у каждого.
Корр.: Николай, спасибо Вам большое за Ваши дела и за Ваш рассказ. Возможно, что-то еще хотите сказать об общих проблемах СВО?
Н. Пивоваров: По общим проблемам СВО… Неприятные вещи, но считаю важным их озвучить. Больше всего удручает то, что многие не видят смысла в этой войне. Бойцы в большинстве своем говорят о том, что «мы воюем, потому что они воюют против нас». Но так теряется наше принципиальное отличие от врага. В чем разница, если все дело в том, что они стараются насолить нам, а мы — им?
Для чего освобождать дальше территории, для чего нужно вообще идти дальше, почему не остановить конфликт прямо сейчас? Почти никто не может на это ответить.
Понимание того, что такое «денацификация», единственный внятный смысл этой войны, который можно привязывать к фундаментальным каким-то вещам, фундаментальным идеям, к смыслу жизни вообще — он потихоньку затирается, о нем стараются не говорить, и содержание этой денацификации уже никто не обсуждает. Что значит «денацификация Украины»?
Считаю, что необходимо различение «добро — зло» как фундамент самоопределения человека. Принципиально, а не реактивно, бороться с фашизмом может только тот, кто встал на позицию настоящего добра и знает, что люди могут быть любыми, в том числе злыми, но должны быть добрыми. Именно такое самосознание надо воспитывать в людях. Хотя бы по образцу того, как это было в Советском Союзе. Но как это делать сейчас — при чуть ли не насаждаемом сверху безразличии, а то и презрении к высоким идеям?
Это все не заумь, а острая потребность. Потому что есть вопросы, без внутреннего ответа на которые человек оказывается беспомощным перед любой, даже самой античеловечной идеологией. Угроза того, что даже выиграв боевые действия, мы можем во многом уподобиться врагу — она реальна, это не какой-то фантом. На этом направлении тоже нужна очень серьезная работа.
Корр.: Спасибо Вам и за эти непростые дополнения.
Беседу вел Виктор Шилин
