Духовное измерение победы

Обращение Сергея Кургиняна к 9 мая

Вот вы нечто празднуете. И это нечто — оно существует как некое историческое событие, свершение, как что-то, обладающее своей ценностью. Можете ли вы, празднуя это нечто, сказать, что вам совсем наплевать на то, в каком мире вы это празднуете, в какой исторической ситуации? Конечно, нет.

Значит ли это, что все обусловлено состоянием мира: вот каков мир, так и будем праздновать? Тоже нет. Верующие празднуют определенные священные события в очень разном мире, и эти священные события не обесценивает то, каков мир вокруг.

Так и тут. Событие — Победа советского народа в Великой Отечественной войне — настолько грандиозно, что обрамляющая его сейчас действительность не может ничего с ним сделать. Оно таково, каково оно есть.

Это величайшее событие в истории человечества. Это реальная победа добра над абсолютным злом. «Как два различных полюса…» — пелось в великой песне «Священная война». Это священная Победа. Это победа Советского Союза. И как говорил архитектор этой победы, поднимая тост «За русский народ!» — за весь советский народ, ядром которого является русский народ — а значит, это советская и русская Победа одновременно. «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь».

Поскольку это русская победа, а нас всех называют русскими — и это правильно, — то она является ярчайшим свидетельством мощи, масштабности, метафизической значимости самого народа. Если народ даже однажды мог совершить такое, то это народ, обладающий соответствующим масштабом, соответствующим потенциалом. Ничто дальнейшее это полностью отменить не может.

Все это так, и никакие обстоятельства не отменят абсолютности этого факта. Мы можем лишь углублять наше понимание Победы и обязаны это делать, потому что в противном случае это все опять впадет в памятный нам поздний брежневизм, и я прямо вижу, как оно в него впадает. По мне, так и пусть, если бы ситуация была чуть-чуть менее острой.

Но мы помним, что ничем хорошим этот поздний брежневизм не кончился. То есть, может, сам по себе он и не так плох, но он кончился распадом Советского Союза. И этот распад был обусловлен некими процессами внутри брежневизма, да? Как говорил шекспировский Гамлет:

Вот он, гнойник довольства и покоя:
Прорвавшись внутрь, он не дает понять,
Откуда смерть.

Так мы должны понять, откуда пошли эти процессы — из этого «гнойника». Воспроизводить его, особенно в ситуации, когда все намного острее, чем это было в 1985 году, вряд ли стоит. Или в 1983-м, 1982-м, не важно.

Мы легко впадаем, если под «мы» иметь в виду всю общность, всю актуально действующую элиту и все основные наши мегатренды — внутренние, социальные, культурные и прочие, — во что-то, сильно напоминающее поздний брежневизм. Но негоже это делать в условиях, когда все так худо. Негоже повторять не вполне правдивый пафос в ситуации, когда правда нужнее всего.

Поэтому очень нужно, во-первых, углубить понимание того, кого же мы победили и почему победили так, а не иначе, и кто эти «мы».

И во-вторых — много раз повторяя, что абсолютность Дня Победы намного превышает коррективы, связанные с существующей внутренней и внешней политической ситуацией, с состоянием мира — это состояние мира тоже надо обсудить. Совсем его вычесть из праздничного осмысления нельзя. А если в праздник что-то не осмысливать, зачем нужен праздник?

Так вот, советский народ — ядром его, конечно, был русский народ — победил фашизм. Фашизм не был рядовым событием, он был именно метафизическим, оккультным событием. Это, так сказать, стянулась тьма над миром. Тьма эта — ее можно определять по-разному, но она носила глубоко оккультный, глубоко нетривиальный характер. И, может быть, самое тут тяжелое, что мы этот характер так и недоосмыслили. А то, что по этому поводу пишут Повель с Бержье или кто-нибудь еще («Утро магов» и подобное), — это какие-то суррогаты, опираясь на них, ничего осмыслить невозможно.

Фашизм — глубже, яростнее, подлее, живучее и масштабнее. Победить его было немыслимо трудно, и победили огромной ценой. Победил советский народ, ядром которого является русский, под руководством партии, КПСС, и под личным руководством Сталина. И из песни не выкинешь этих слов — не нужно это, да и невозможно. Пробовали — не получилось.

Величие той Победы надо еще и еще раз подчеркнуть, а дальше очень многое осмыслить. Например, когда возникают вопросы типа: «Вот тогда за пять лет то-то и то-то сделали, а теперь не можем!» или: «А вот были Королёвы, Курчатовы и прочие, а теперь нет! Где же они?»

Конечно, трогает душу и абсолютно позитивный характер имеет тезис о сопричастности нынешнего государства, нынешнего общества к той великой Победе. Это прекрасно, что общество чувствует себя сопричастным, потому что так было не всегда. Я помню годы, когда с этим было гораздо хуже.

Но эта сопричастность не должна отменять страшной далекости. Помнится, Ленин говорил о декабристах: «Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа». Нельзя отменить страшной далекости всего, что сейчас есть, от того, что было тогда. И отвечать на вопрос о том, а почему нет того, что было тогда, например, операции «Багратион» или создания военно-промышленного комплекса… Ну как на это можно ответить, если все, что было тогда и было очевидным образом заточено на Победу, оказалось потом уничтожено, еще и с твердым подчеркиванием, что это никогда не возобновится, что никакой конфронтации не будет, и что наша задача — стать достаточно среднехорошей, правильной страной и войти в сообщество других таких же стран и в единственно мудрый и справедливый буржуазный мир? Ну как же, если это было сказано и осуществлено, как теперь можно спрашивать «А почему нет того, что было тогда?»

В «Преступлении и наказании» Достоевского, когда Раскольников спрашивает следователя: «А кто же убил старуху?» — тот отвечает: «Да вы и убили-с». А почему нет той действительности, в пределах которой были Королёвы, Курчатовы или операция «Багратион»? Потому что та действительность убита и заменена совершенно другой. А кто ее убил — да вы и убили-с!

Можно сколько угодно говорить о происках ЦРУ, наших элит или кого-то еще, но на референдуме 1993 года не ЦРУ и не наши элиты закручивали куда-то процесс. Было волеизъявление. Это волеизъявление зафиксировало, что массы уже не хотят, чтобы было то, что будет побеждать в таких войнах, как Великая Отечественная, и такой ценой. Хотелось совершенно другого, и началось это задолго до того, как рухнул Советский Союз и изменился общественно-политический строй. Началось это с частушек:

С неба звездочка свалилась
Прямо милому в штаны.
Ничего, что все побило,
Только не было б войны.

Это было издевательство. А «Миру — мир!» — был основной тезис. И он был не случаен.

Тут есть очень глубокая проблема. Ну совсем глубокая.

Для меня бесценна личность моего отца. Он меня восхищал при жизни. Может быть, еще больше восхищает сейчас. Я его безумно люблю, ценю и все прочее. Он воевал и в Финскую, и в Великую Отечественную. Но я же видел это все с близкого расстояния. Великие солдаты, воины Великой Отечественной войны — великие в силу их свершений, в силу их уникального героизма и прочего, — возвращались с войны (которую в исламе называют «джихад меча») не на «джихад духа». Они в мир возвращались! Они возвращались для жизни, которую видели благой, честной, замечательной. Но для жизни! И они даже все время повторяли, что ради этой жизни они и совершали свои героические подвиги.

В конце концов, не так важно, ради чего они их совершали. Но важно, во что это дальше начало превращаться. Не только в исламе, хотя в исламе очень ярко говорится о том, что вернуться с джихада меча можно только на джихад духа, а не в мир. Везде! Священная война, священная духовная война. Священная война в том ее смысле, в каком она существует в миру, их череда — это определенный тип существования.

Этого типа существования у нас не было. И если уж говорить опять о брежневском периоде, то хотелось бы сделать две заметки на полях обсуждения.

Первая — это знаменитая песня «Я люблю тебя, жизнь». У меня в связи с этим был некий гротескный опыт. Я в Якутии рубил просеки в жару, летом там очень жарко. Для того, чтобы потом с магнитометром идти и замерять магнитное поле (я по первой профессии — геофизик). Ну вот, ты выходишь на асфальтовую дорогу, а она военная, по ней никто не катается, она просто сделана и все, но о ней заботятся — она чистая.

Ты идешь до нужного места по этой трассе, а на ней стоит огромный плакат, на котором нарисована с аляповатым восторгом огромная женщина с румяными щеками и гигантской грудью — и написано «Я люблю тебя, жизнь».

Но это гротеск. А песня, в которой говорится «я люблю тебя, жизнь», содержит в себе строки:

…И вершина любви,
это чудо великое — дети!
Вновь мы с ними пройдем
Детство, юность, вокзалы, причалы.
Будут внуки потом,
Все опять повторится сначала.

У Ницше это называлось «вечное возвращение».

Поняв, что куда-то залетел не туда, автор песни начинает то единственное, что оставалось в этой брежневской ситуации:

Ах, как годы летят,
Мы грустим, седину замечая.
Жизнь, ты помнишь солдат,
Что погибли, тебя защищая?

Если нет духа и есть только жизнь, то любое величие, которое, конечно же, органически несет в себе дух, — его было очень много, не проартикулированного, не снабженного хоть каким-то аппаратом, просто духа, — как только величие начинает разрывать отношения с этим духом, оно начинает заваливаться.

И здесь вторая зарисовка. Наша интеллигенция очень любила песни Булата Шалвовича Окуджавы. Я сейчас не хочу говорить о его творчестве «хорошее», «плохое». Я никогда не любил его, но это не имеет никакого значения, о вкусах не спорят. Я просто хочу дать короткий исторический экскурс, имеющий метафизическое значение.

У Окуджавы все начиналось очень грозно, одухотворенно.

Надежда, я вернусь тогда,
Когда трубач отбой сыграет,
Когда трубу к губам приблизит…

Даже не будем вспоминать о «комиссарах в пыльных шлемах» — он потом, если верить определенным источникам, говорил, что они его на самом деле пытали, а не благословляли. Но не важно, просто отметим: «надежда», «труба», «трубач» и все прочее.

Затем проходят годы — я говорю о всей стране, уж точно обо всей нашей интеллигенции. И начинается:

Надежды маленький оркестрик
Под управлением любви.
Надежды ма-аленький оркестрик
Под управлением любви.

Проходят еще годы. А это все вехи нашего исторического пути. И в следующей песне уже говорится:

Я вновь повстречался с Надеждой —
приятная встреча.
Она проживает все там же —
то я был далече.

Мне любители Окуджавы скажут: «И фиг ли особенного, и что вы тут шьете не пойми что!» Но там есть четвертая песня с «надеждой»:

Женщины-соседки, бросьте стирку и шитье,
живите, будто заново, все начинайте снова!
У порога, как тревога, ждет вас новое житье
и товарищ Надежда по фамилии Чернова.

Ну уже само то, что «Надежда по фамилии Чернова», достаточно серьезно, да? Но там главное, что не все знают — эта Надежда Чернова была реальный человек, руководительница отдела похоронных услуг Союза писателей СССР. И это сказано в песне: «Прощайте, прощайте, наш путь предельно чист…» — и так далее.

Значит, каждый раз, когда уходит дух и масштаб, появляется смерть. И «гнойник довольства и покоя» — общество от него умирает.

Нацисты — неслыханная мерзость. Это пакость невиданная, темная, злая, античеловеческая. Есть действительно свет и тьма, и нацисты — это тьма. Тьма очень глубокая. И сейчас здесь, наверное, я не могу осмысливать масштабы этой тьмы. Они носят неимоверный характер, это огромное явление.

Но нацисты, воспевая господство, все время руководствовались темным духом. Очень темным, но духом. «Viva la muerte» — «Да здравствует смерть!» — говорили фалангисты. Так вот, то, что дух омерзительно темен, не вызывает сомнения. То, что если ему не дать отпор, он уничтожит все, не вызывает сомнения. То, что с ним надо бороться и сражаться, не вызывает сомнения. То, что величайший эпизод в этой борьбе — это священная война наших благородных предков, не вызывает сомнения.

Но всмотреться-то в это надо. Этот дух темный — он не говорил о «товарище Надежде по фамилии Чернова». Он не грустил, он говорил «Viva la muerte» — и шел к своей победе, через поколения. Тьма сумела себя воспроизвести без умаления. А то, что ей противостояло, воспроизводило себя с умалением. Потому что «бороться с ужасом может только дух», сказал Александр Блок.

С ужасом может бороться только дух. Великий фильм Тарковского «Иваново детство» — он блестящий сам по себе, как художественное произведение. Но в нем есть метафизическая сердцевина. Каждый, кто его смотрит внимательно, понимает это. Мальчик Иван — это шахид. Он в «мир» не вернется, он «жить» не будет.

У Бондарева в романе «Берег» — когда-то по военной части этого романа я поставил спектакль — есть герой лейтенант Княжко, который настаивает на том, что ужаснувшая его ситуация начала войны никогда не должна повториться: «Мы никогда не простим себе, если окажемся в бессильном положении». Никогда! Так этот Княжко гибнет, а остается его друг Никитин, который хочет жить. «Все опять повторится сначала»…

Никогда не произошло бы того, что сейчас происходит на наших границах, если бы был Советский Союз. Ну что и говорить, Украина тогда входила в Советский Союз. Но дело-то заключается в том, что удерживать Советский Союз мог только дух. А было сделано всеми так, что этот дух уходил, уходил и уходил. И когда он ушел, все рухнуло. А уходил он в условиях наращиваемой сусальности, помпезности, упоения каким-то дежурным оптимизмом.

Советский Союз разгромило не ЦРУ, не НАТО, не кто-то еще. И не «абсурдность плановой системы» — смешно сейчас об этом говорить. Советский Союз разгромило оскудение духа внутри и напор нацистской тьмы, которая сумела, даже будучи разгромленной великим советским солдатом, системно отступить, сохранить тьму этого антидуха — назовите как угодно, — воспроизвести ее, раскрутить, внедриться во всю систему, взять все фактически под свой контроль, грохнуть Советский Союз и дальше идти к окончательной своей победе. И только мелкой фазой которой является то, что происходит на Украине.

Мы не можем, обсуждая Победу, совсем не говорить о происходящем на Украине.

Я знаю людей, которые совершенно необязательно так вот впрямую озвучивают чье-то руководящее мнение, исходящее откуда-то «с Олимпа». Необязательно, но эти люди никогда определенных вещей не произнесут, если они не будут знать, что в какой-то части актуальной элиты это уже носится в воздухе, проговаривается, прощупывается. Не будут эти люди говорить, добавляя «с прискорбием», что надо долбануть ядерным оружием, если не будут знать, что в месте, сопряженном если не с Олимпом, то с актуальной элитой, с какими-то очень важными кластерами, чем-то таким пахнет.

А ведь это говорится. Почему? В чем проблема?

Позвольте тут одну зарисовку, которая может это развернуть. Сразу после того, как мы дали отпор грузинским нацистам в Осетии, я оказался на заседании тогдашнего Совета безопасности, — давно это было — заседание вел очень крупный администратор той эпохи. Человек, с моей точки зрения, умный, патриотичный, вполне себе энергичный, живой. Я тогда позволил себе сказать то, что повторяю и теперь — что каждая система выдерживает определенные нагрузки. Например, на столе можно плясать или стучать кулаком, но на него нельзя поставить танк — для танка нужен бетонный постамент.

И я начал говорить об этой смене уже тогда. На что был неслучайный крик этого администратора, который очень многое в себе концентрирует, который позволяет мне, поскольку я его слышу до сих пор, что-то понять в ситуации. Насчет замены стола для танка бетонным постаментом был крик: «Что?! Что, опять рубашки сами будем стирать?!» Я цитирую. На что один крупный журналист спросил: «Причем тут рубашки?» Я тогда улыбнулся и сказал: «Причем-причем, все понятно».

Для того чтобы победить врага, который в случае проигрыша беспощадно расправится со всем, на самом деле нужно разгромить врага в конвенциональной нормальной войне. В конвенциональной нормальной войне! Для того чтобы разгромить врага в этой войне, нужны другая армия, другая индустрия, другая экономика, другая социальная жизнь, другая идеология, другая культура и так далее. Совершенно необязательно повторять один к одному советскую, но очень много из нее должно быть взято.

Нельзя все время говорить о величии Победы и выводить за скобки советский период в целом. Ну нельзя это делать! Опять же, в том же Гамлете, есть фраза «порвалась дней связующая нить», или «порвалась цепь времен». Когда вы вынимаете эти звенья советские, довольно длинные, она рвется, эта цепь.

У Ленина есть по этому поводу разные рассуждения, они были взяты Погодиным в его пьесе «Кремлевские куранты», когда Ленин хочет починить время, остановившиеся куранты, одновременно разговаривает с Гербертом Уэллсом о будущем.

Нельзя, оставаясь в безвременьи, с порванной нитью, мобилизовываться на метафизическую войну, не имея никакой метафизики. А тут уже идеологии мало. Уж на что, казалось бы, формально атеистическим было советское общество, но ведь песня, под которую шли на бой, называлась «Священная война».

Так вот, для того, чтобы победить, нужно все другое: наука, культура, экономика, техника, промышленность, армия. Конечно, прежде всего армия и сопряженный с ней оборонный комплекс. А еще сила духа. Прошу прощения, жертвенность (как ни противно кому-то это слово). Все должно быть другое.

А на пути того, чтобы делать другое, стоит три преграды. Три!

1. Это не могут сделать.

2. Это не хотят делать, потому что очень отвратно. И крик, что «рубашку самим придется стирать», — это только крайняя форма выражения этой отвратности. Очень нравится жизнь, которую построили. А то, что она несовместима с такой войной, это еще нужно попытаться доказать. А может, совместима?

3. Хочется мира и продолжения вхождения в Запад с тем, чтобы там, на Западе, разместиться со всеми удобствами и уж точно не иметь необходимости все это строить.

Так я отвечаю: да ради бога, удастся — я буду счастлив! Ни одного слова против, вообще идет война, и все эти слова «против» не нужны, но только… Я даже готов вжиться в образ того, кому до безумия отвратительно стирать рубашку. Я не понимаю, почему это так отвратительно, но предположим, что это так. Но лучше стирать рубашку, чем лежать трупом у порога дома.

Все же относительно. Почему это «плохо» — стирать рубашку, не сопрягается с другим «плохо» — оказаться трупом? И не надо будет стирать рубашку. И жить не надо будет. И петь «я люблю тебя, жизнь». Почему эта перспектива вообще отменяется?

А рассматривается: либо у нас особняки и мы не стираем рубашки, либо мы их стираем. Так, конечно, тем, у кого особняки, лучше не стирать. Кто ж спорит? Но почему вы только такую альтернативу рассматриваете, а не такую, что вы валяетесь, как труп, и ваши близкие тоже?

В одном из не лучших романов о крахе Западной Римской империи был такой эпизод, когда путешественник из Византии наблюдает, как готы в телегу запрягают патрицианок вместо лошадей, а в телегу грузят различные шмотки, награбленные с вилл патрицианок. Их хлещут бичами, а патрицианки просят этого византийского путешественника, чтобы он их убил.

Почему у вас все перспективы и альтернативы так светлы? Даже, скажем, в очень проблематичном элитном духе — почему мрачные перспективы не рассматриваются?

Потому что ужасно сложно все это туда сдвинуть, ну очень не хочется. И очень хочется назад во вхожденчество.

Так я об ужасной сложности: да, ужасно сложно, но нужно! Все дело в том, что нужно. И с точки зрения исторической ответственности, и с точки зрения самых что ни на есть простейших шкурных вещей. Нужно! А любовь свою к нестиранию рубашек надо себе засунуть в одно место. Либо уехать, либо здесь жить так, как здесь можно жить.

Советский Союз обладал огромными недостатками, главный из которых — то, что он рухнул. И я перечислил эти недостатки: и «товарищ Надежда по фамилии Чернова», и «все опять повторится сначала», и вот эта помпезность, и многое другое. Но он как-то был соразмерен выживанию.

А то, что сейчас существует, предполагает, что тебя не тронут. Но клянусь вам, тронут! И не так тронут, как сейчас, а гораздо сильнее. Не этот шут гороховый, который какие-то приказы по Красной площади посылает, наглец. Не он, другие — найдутся «трогатели». Уже видны они по всему, что происходит в мире. И что тогда?

Невероятно сложно строить эту новую реальность. И не с руки, и безлюбо это. А что проще? А проще, по крайней мере, поболтать о ядерном оружии. Оно есть — советское наследство, да мы что-то еще сделали. Говорят, на каких-то фирмах, которые это делали, опять обнаружены какие-то криминальные случаи — но не важно! Оно же есть. И это просто: взял — хоп! Ну даже не сделал «хоп», а поговорил на эту тему.

Советский Союз или другие мобилизационные системы очень неудобны, но они дают выжить. А другие очень удобны, но приводят к смерти. Поздним римлянам хотелось жить удобно. А потом их патрицианских супруг гнали кнутами готы или гунны.

Да не уподобимся мы этому в память о наших великих предках и сегодняшних героических воинах, сражающихся на линии боевого соприкосновения в этот момент, когда я говорю. Да не возникнет никакого подобия стихам Верлена, которые я процитирую:

Я римский мир периода упадка,
Когда, встречая варваров рои,
Акростихи слагают в забытьи
Уже, как вечер, сдавшего порядка.
Душе со скуки нестерпимо гадко.
А говорят, на рубежах бои.

Вечная память и слава великим воинам страны, которая называлась «Союз нерушимый республик свободных», то есть нашей русской страны, которая не была миром периода упадка и которая смогла победить фашизм. Наша историческая ответственность и перед предками, и перед потомками — тоже смочь. Не хлопать громко дверью, не устраивать легкие и кажущиеся очень пикантными шоу, а взяться за тяжелейший труд во имя спасения своей страны, человечества и истории.

С праздником, товарищи!

С великим днем величайшей Победы в Великой Отечественной войне!