Начмед на СВО. Итоги двух лет службы

В 2023 году в № 523 газеты «Суть времени» вышло интервью с потомственным врачом, отцом четырех детей Антоном Евгеньевичем Новиковым, который добровольно отправился на СВО в 2022 году, где он воевал в составе отдельной батальонно-тактической группы «Сомали» в должности тактического врача. Затем были ранения, новые командировки в Херсонскую область по линии Министерства здравоохранения России и в 2023 году новый контракт с отрядом добровольцев имени Маргелова «Барс-33».

Осенью 2025 года истек срок двухлетнего контракта, Антон Евгеньевич вернулся в родную Нижегородскую область, где работает заведующим отделением травматологии больницы в городе химиков Дзержинске. Как изменилась война за 4 года, как устроена сейчас военная медицинская служба, что происходит с обеспечением и производством лекарств и почему наш собеседник готов ехать добровольцем в Иран и Йемен, но пока не готов подписывать новый контракт с МО РФ, мы поговорили с ним в его рабочем кабинете в Дзержинске.

Новый контракт

Корреспондент: Антон, вы отслужили два года в отряде добровольцев «Барс-33» в Херсонской области. Как осуществлялся набор бойцов?

Антон Новиков: Поначалу люди приезжали сами прямо в расположение отряда в Херсонскую область. Сейчас уже все это происходит через определенную учебную военную часть под Ростовом, которая является базой для всех «Барсов». А тогда это происходило не так.

Приезжали люди, там оставались жить. Два раза в месяц приезжал военком из Крыма, переписывал всех и оформлял контракт. Вот и все. Так же было и со мной. С командиром мы договорились по телефону. Когда я поехал туда в мае 2023 года, меня собрали частично «Народный фронт», частично соседи по деревне Опалиха.

Мне купили мотоцикл, уазик бортовой — «головастик». Загрузили КамАЗ с гуманитарной помощью, на котором я доехал до Донецка, там разгрузились, и я поехал в Геническ (Херсонская область). Приехал как казак — со своей «лошадью», но без оружия (смеется).

Корр.: А в каких юридических отношениях находятся такие отряды с Министерством обороны?

Новиков: У меня было удостоверение гражданина, пребывающего в добровольном формировании Министерства обороны, то есть именно «гражданина», а не «военнослужащего». С одной стороны, это определенная партизанщина, но, судя по тому, сколько сейчас этих «Барсов», это достаточно успешный формат военного формирования.

У нас не было воинских званий — мое звание, старший лейтенант запаса, понадобилось только при занятии должности начмеда. Начмед должен иметь высшее медицинское образование и воинское звание.

Корр.: Сколько человек примерно служит в таких отрядах?

Новиков: От батальона (550 человек) и менее до полка (1000 человек). Такой разброс связан с тем, что формально у нас сейчас мирное время. Идет ведь «специальная военная операция», а не война. Соответственно и штаты у «Барсов» могут быть очень разные. Поэтому иногда полк получается огромным соединением, а бригада по численности — как какой-нибудь полк. У нас служило от 300 вначале до 1000 человек.

Корр.: Были ли в полку бывшие вэсэушники?

Новиков: Да, конечно. Правильнее и корректнее их называть бывшие украинские военные. Вэсэушник слишком обидно и недостойно тех людей, с которыми мне посчастливилось служить. Это были люди, уволившиеся из ВСУ, в основном, в 2014 году.

Костяк был из одесситов. Достаточно много местных. Часть донецких. Но в основном — одесситы, которые ушли в Донецк и Луганск и воевали в 2014 году. Было достаточное число обменянных — тех, кто после событий в Одессе сидели в украинских тюрьмах и были обменяны.

Корр.: Как осуществлялось обеспечение отряда?

Новиков: По разным каналам. Во-первых, естественно, Министерство обороны, во-вторых, гуманитарная помощь — она везде сейчас имеет место быть. Плюс, судя по всему, есть достаточно большое число крупных меценатов, которые участвуют в содержании таких отрядов.

Какие-то крупные покупки, например, багги, средства РЭБ я по запросу получал очень быстро, видимо, от таких людей. Также я бы хотел отметить своих друзей, которые помогали мне лично. Например, мотоцикл мне купил сосед, когда узнал, что я уезжаю. Этот мотоцикл сейчас в отряде.

Корр.: Где располагался отряд?

Новиков: Вдоль Днепра в Херсонской области.

Корр.: Какие задачи стояли перед вашим отрядом?

Новиков: Наша задача была не дать перейти реку противнику и создавать условия для перехода самим. Перехода я так и не дождался (улыбается).

Медицинское хозяйство

Корр.: Какие структуры отряда подчинялись вам как начмеду?

Новиков: Все медики, кроме фельдшеров и санинструкторов в непосредственных боевых линейных подразделениях. Стоит отметить, что штатная организация у нас была не совсем армейская, а все-таки ближе к ГРУ. У нас в основном были не взвода и роты, а боевые группы, как в ГРУ, откуда и было наше руководство. Отличие нашего отряда от армейского батальона в том, что батальон выполняет тактические задачи в рамках крупных структур, а наш отряд способен выполнять самостоятельные задачи.

Поэтому у нас, например, артиллерии побольше, медслужба больше и состав ее отличается от общеармейского.

Корр.: Сколько у вас человек было в медицинском взводе?

Новиков: Четырнадцать человек, включая меня. Начмед, фельдшер и взвод из одного медицинского и двух эвакуационных отделений. Надо понимать, что среди моих подчиненных людей с медицинским образованием были единицы. Например, эвакуационное отделение состоит из командира отделения, санитара, санинструктора и водителя, и никто из них профильного медицинского образования обычно не имеет.

Корр.: Опишите цепочку оказания помощи бойцу с момента получения ранения.

Новиков: По старому уставу батальонная медслужба занимается чисто эвакуацией в медпункт полка. В настоящее время это уже не совсем так. Теперь остаются передовые медицинские группы (ПМГ), которые осуществляют стабилизацию раненых для дальнейшей эвакуации на следующий этап.

Несколько полков в дивизии выделяют силы и средства на такой эвакуационный пункт. Там также осуществляется стабилизация раненых уже на более серьезном уровне. Обычно это подвалы, желательно старых советских зданий, которые с первого раза не пробьешь. Оттуда уже раненые отправляются в медицинские батальоны и отряды. Настоящие госпиталя расположены на территории Ростовской, Белгородской, Курской областей и в Крыму. Схемы, конечно же, могут различаться в зависимости от фронтовых условий.

Корр.: А какого типа помощь оказывают на базе таких первичных госпиталей в воюющих частях?

Новиков: Фактически это тот же самый полевой госпиталь, как его показывают в фильмах про войну. Условно — медицинская палатка в поле, только находится он обычно теперь в подвале.

Объем помощи опять же зависит от числа раненых. Чем больше раненых, тем меньше объем помощи. Так вот, медицинские взвода обычно осуществляют эвакуацию до полка. Полк выделяет силы и средства для работы на ПМГ и выделяет, опять же, силы и средства для эвакуации от ПМГ до первичного госпиталя.

Оттуда уже идет эвакуация в тыловые области, если требуется. Она может и не потребоваться. Надо сказать, что пребывание бойца в первичных госпиталях регламентировано по времени. Если в заданные сроки восстановить бойца нельзя, его отправляют в настоящие госпиталя. Отмечу, что в случае не самых тяжелых ранений большинство бойцов удается вернуть в строй уже в воюющей части.

Корр.: Как вы подбирали людей в свое подразделение? Какую подготовку они проходили на месте?

Новиков: У нас специальный человек в штабе был, который занимался новобранцами. Естественно, информация о тех, кто с медобразованием, и о тех, кто хотел в медслужбу, попадала ко мне. Я занимался отбором.

Вне зависимости от предварительной подготовки, своих людей я возил в одну десантно-штурмовую дивизию, где ребята проходили обучение, в том числе и по тактической медицине. Повторюсь, врачи тоже проходили эти курсы, потому что на фронте, естественно, своя специфика; учеба никогда не бывает лишней. Отдельное спасибо десантникам, организовавшим эту учебу.

Обучение на месте мы тоже проводили, в том числе и для рядовых. Эти курсы точно были не зря. Когда меня там зацепило, мне так же помогли. Так что регулярные занятия велись как по тактической подготовке, так и по тактической медицине.

Корр.: Какая-то специфика в организации медпомощи была в вашем отряде?

Новиков: Наша специфика была в том, что мы на реке стояли, там прямого контакта нет — в основном артиллерия и дроны. Соответственно, у меня первичный пункт был организован прямо в порядках, можно сказать, в непосредственной 100-метровой близости от переднего края.

У меня все время дежурило две бригады в передовой медицинской группе. Часть людей для оказания помощи и для стабилизации непосредственно на месте, а часть именно для эвакуации. Для вывоза раненых всегда был экипаж с водителем и медработником.

Корр.: Людей в тылу очень волнует вопрос с обеспечением армии. Как обеспечивалась ваша медицинская служба оборудованием, положенным по уставу, и дополнительными материалами?

Новиков: Во-первых, так как мы на войне, нам выдали автоматы АК-74, пистолеты Макарова, бронежилеты прекрасной степени защиты, нашего производства. С бронежилетами, правда, была проблема — они все были одного размера, так что все достаточно быстро обзавелись своими.

По транспорту мне было положено два уазика-«буханки» и один медицинский КамАЗ. КамАЗа у меня в итоге не было, а УАЗ был один. Правда, он и не очень нужен в наших условиях был, а когда я попросил у руководства себе одну «буханку» — мне ее и дали. Может, если бы я попросил себе все по уставу — две «буханки» и КамАЗ, мне бы выдали все.

Имея связи в Херсонском минздраве, я получил в качестве гуманитарной помощи реанимобиль. Также еще два уазика в отряде выдавали мне под конкретные задачи.

Корр.: А что с лекарствами?

Новиков: Не могу сказать, что с чем-то был недостаток, а если нужны были какие-то специальные «фишки», я заказывал их через гуманитарную помощь. Через неравнодушных граждан я получал, например, «Мельдоний» — смесь аминокислот, которая позволяет человеку быстро восстановиться после боевого задания; «Гипоксен» — это лекарство для водолазов и альпинистов для работы в условиях гипоксии.

Я с помощью того же «Гипоксена» в свои 50 лет прошел 25 километров по раскисшей земле. Вот такие «фантики» приходилось у кого-то просить, и они достаточно быстро поступали. Подытожу: сказать, что у нас в чем-то был недостаток, не могу.

Корр.: Раз уж зашла речь о безвозмездно помогающих фронту людях и организациях, расскажите поподробнее про ваш опыт взаимодействия с ними.

Новиков: На мой взгляд, со временем ситуация усложнилась — забюрократизировалась. В начале СВО «Народный фронт» из того же Нижнего Новгорода отправлял сюда людей организованными или неорганизованными группами. Конвой привозил, например, 20 печей, и нам говорилось, что 10 печей для таких-то людей, а 10 используйте, где хотите.

Сейчас с общественными организациями все это формализовалось. Например, так как мы стояли возле реки, нам необходимы разнообразные плавсредства. Я пытался с нашей области через АНО «Дом народного единства» получить медицинский катер. Это оказалось забюрократизировано.

«Пошлите письмо с печатью». «Нет, не подходит, напишите по-другому». «Нет, у нас поменялась организация, поставщик, напишите на другую организацию». «Катер надо будет поставить на довольствие». Какое довольствие, если время жизни транспортных средств, тем более водных, может исчисляться минутами?! В общем, я плюнул просто и не стал с ними работать.

С другой стороны, можно работать через неравнодушных граждан. Например, связью мы были оснащены супер. Люди из Сеченовского района, где я работал главврачом, через администрацию очень быстро обеспечили меня тарелкой Starlink.

И по этим каналам каждый раз все быстро происходило. От баночек с соленьями до специальной резины для УАЗов, прицепов, легковых автомобилей («жигули четверку» мне волонтер пригнал почти на передовую и уехал обратно на такси в Крым) и т. д.

Тут опять же мы видим плюсы и минусы того, что у нас по законодательству «мирное время». Забюрократизированность — это минус, а то, что волонтер может на машине доехать до передовой, — это плюс.

Фармацевтическая промышленность

Корр.: Какие изменения происходят, если происходят, в нашей фармацевтической промышленности в связи с СВО?

Новиков: Все больше и больше у нас производится. Это заметно на протяжении всех этих лет. Я сейчас тоже участник этого процесса. У нас когда-то гемостатические материалы (для остановки кровотечения) нашим Нижегородским университетом Лобачевского разрабатывались. Они даже проходили испытания еще до 2022 года.

Еще до СВО мы на полигоне ФСБ их опробовали, свинок взрывали, резали и расстреливали — потом останавливали кровь этим препаратом. Затем образцы полулегально испытывались в Сирии, позже в ЛДНР. Отзывы были хорошие, но потом все это заглохло. Основная сложность в фармацевтике — не изобрести или произвести, а зарегистрировать.

Сейчас же мы снова подошли к этому проекту. В ближайшее время я с образцами должен поехать на фронт. Ростех взялся финансировать этот проект. Надеюсь, в итоге заместим английское гемостатическое средство Celox. Его мы, во-первых, сейчас вынуждены покупать за валюту, а во-вторых, оно имеет целый ряд недостатков.

Я еще помню в 2016 году, наверное, один из высокопоставленных офицеров, когда его спросили, почему он занимается с этими «очкариками-учеными», сказал: «Моя страна воюет, а мы гемостатические препараты втридорога за валюту покупаем!»

Стоит отметить, что наши производители уже выпускают ряд гемостатических препаратов, но, во-первых, у них есть свои достоинства и недостатки, а во-вторых, их много не бывает. Тем более, рано или поздно, четвертый рейх на нас все-таки нападет, и мы будем считать каждую копейку и каждую таблетку.

Изменения

Корр.: Длительная СВО привела к каким-то изменениям в медицинских и военно-медицинских практиках?

Новиков: Если говорить про сами медицинские процедуры, то поменялось мало. Изменилась обстановка на поле боя, а значит, и принципы организации оказания медицинской помощи. Если коротко — с одной стороны, медиков надо максимально придвинуть к ЛБС, чтобы оперативно оказывать максимально квалифицированную помощь и быстро эвакуировать, с другой же — максимально отодвинуть, потому что они приоритетная цель, а серая зона из-за развития возможностей дронов все время расширяется (сейчас уже около 50 км), и раненого бойца из-за угрозы с воздуха часто приходится подолгу держать и «стабилизировать» прямо на ЛБС.

У меня был случай, когда шли бои на островах на Днепре. Боец — без медицинского образования, но уже воюет с 2014 года в качестве санинструктора — тащил человека с осколочными ранениями: гемоторакс, пневмоторакс, перитонит развился, раненые конечности…

Он на связи со мной по рации пунктировал плевральную полость. Я ему дистанционно рассказывал, что сделать, так как сначала он промахнулся и попал в ребро. Я ему объяснил, как сделать корректно, и со второго раза он сделал эту процедуру правильно.

Шесть дней раненый был при нем; эвакуировать их быстрее не было возможности. В итоге после 5 месяцев лечения боец вернулся в строй. Раньше в таких временных промежутках выживали единицы, и ситуации такие были редки. Сейчас это повсеместно, что связано с «революцией дронов», когда надо подолгу ждать «чистого неба».

Соответственно, люди, а тем более медики, способные оказать квалифицированную медицинскую помощь на месте и «протянуть» раненого до эвакуации — на вес золота и, повторюсь, они цель приоритетная и при этом по возможности должны быть как можно ближе к ЛБС.

Так что постоянно происходит сплошная импровизация, что и как делать, не в плане медицинских процедур, а в плане именно кого куда поставить, как дольше протянуть раненого человека до эвакуации. В настоящее время накопленные данные еще не проанализированы.

После Великой Отечественной войны медицинский опыт обобщили где-то в 30 томах, если я не ошибаюсь. Два тома было посвящено только паталогоанатомии и организации патологоанатомической службы на фронте.

Понимаете, какой нам колоссальный научно-медицинский рывок даст СВО?

Корр.: Как работает обратная связь? Легко ли донести свои предложения до вышестоящего начальства и реализовать их?

Новиков: Я общался с начмедом дивизии и армии, и они, безусловно, слышали наши предложения в плане маскировки, в плане скрытности, в плане оптимизации. Внутри же отряда все однозначно прислушиваются. Война необычная.

Командир наш с колоссальным опытом, но и у него опыта этой войны нет, как нет ни у кого. Поэтому все предложения осмысливались, перерабатывались и хорошие принимались. Мои предложения находили отклик всегда.

Связь и беспилотники

Корр.: Две очень важные темы, которые очень волнуют патриотическую общественность — связь и беспилотники в нашей армии. Как обстояло дело со связью в вашем отряде?

Новиков: Начать надо с того, что связь требуется самая разная. Для голосовой связи мы использовали рации — в нашем отряде это был «Азарт». Для передачи изображений использовался «Старлинк», который, как я говорил выше, нам поставили неравнодушные люди. Плюс проводили военный интернет для передачи данных, но скорость его смешная. Видео или фотографию не передать — только если текстовое сообщение.

Боевое управление, по идее, как задумывается? Командир сидит и на планшете пальцем тыкает в цель, которую надо поразить. За несколько километров от пункта управления артиллерия начинает стрелять по этой цели, а дрон передает картинку поражения и тут же онлайн идет корректировка огня. Это большие объемы информации, которые для отечественной техники пока не доступны.

Соответственно, для организации этого потока используются «Старлинк» и «Телеграм». Сейчас мы получили двойной удар по связи, когда нам, с одной стороны, отключили «Старлинк», а с другой — стали бороться с «Телеграм». Эти проблемы понемногу решаются, например, насколько я знаю, переходят на «Макс».

Но вообще, я не припомню ни одной российской, советской, постсоветской войны, где все в порядке было бы со связью. Со связью никогда хорошо не было. Может, поэтому все время организуют дублирующие варианты.

Например, мне по заказу присылали несколько раз ТП-57 — условно телефон с проводами, как в фильмах про Великую Отечественную войну. Самая надежная связь в пределах досягаемости кабеля. Ее ни взломать, ни погасить невозможно. Про нее забыть хотели, и теперь втридорога покупается аппаратура чуть ли не в музеях. Там, где ее можно использовать, ее надо применять.

Корр.: Давайте поговорим о революции дронов и о ситуации с дронами в вашем отряде.

Новиков: У нас война, как Первая мировая, только плюс дроны. Позиционная война. Только не такие массы народа используются, потому что применяются дроны. При наличии дронов миномет превращается едва ли не в снайперскую винтовку, а противотанковая пушка с расстояния 5 километров, та же «Рапира» — в окошко попадет. При этом движения какого-то вперед-назад в зоне нашего отряда особо не происходило.

Корр.: Для чего вы использовали беспилотники, кроме разведки?

Новиков: Широко применяли FPV и дроны со сбросами — как поражающих боеприпасов, так и для снабжения наших бойцов. Особенно когда люди оказывались надолго на островах.

Корр.: А как выглядел процесс снабжения отряда дронами?

Новиков: Готовых дронов, условно «с завода», поступает минимум, и это обычно маяки и разведывательные дроны. Они только «перепрошиваются», чтобы ими управлять. А остальные, особенно FPV, собираются в мастерских из самых разных запчастей. Даже говорят: дрон такого «типа», а не такой «модели».

Собираются такие дроны на месте, в ближнем тылу. Сидит старый электронщик, который не может бегать по передку и дроны запускать, и паяет. Что ему привезли, из того он и паяет. А так, чтобы тебе привезли машину одинаковых готовых дронов и все, давай летать — такого нет.

Корр.: У врага есть преимущество в беспилотниках?

Новиков: Это волнами идет. То у них оно есть, то у нас. А иногда «есть ложное ощущение». Например, у Мадьяра курсы были в зоне нашего отряда. И вот выпускники собираются и сдают экзамен на противнике, то есть на нас. Начинается массовый налет, и тогда ложное ощущение, что у них преимущество, хотя они только что научились, еще ничего не умеют, и 80% сбивается или просто падает.

Корр.: А как вы с дронами противника боролись?

Новиков: Совершенно все по-разному. Самый надежный способ — это автомат, пулемет или ружье — то, что при тебе. Мы в отряде из пяти автоматов установку сделали, и из нее шансы попасть очень высоки. Однако он тяжелый, с ним не побегаешь, то есть его где-то ставить на стационар надо.

РЭБ очень помогает, у меня на багги стоял ранцевый РЭБ. Но опять же, это вечная гонка между «снарядом и броней» — между беспилотником и РЭБом. При этом постоянно включенным РЭБ оставлять нельзя — быстро сядет батарейка. Пользовались дрон-детекторами, например, и, если они показывали наличие беспилотника, включали РЭБ.

Враг

Корр.: Давайте про врага поговорим. В чем у них преимущество?

Новиков: Их главное преимущество не в дронах и не в «Старлинках». В этих вопросах оно у них на данный момент, конечно, есть, но это преодолимое преимущество, которое мы сведем на нет и будем воевать дальше. Их первое преимущество, во-первых, в гибкости системы управления войсками.

Во-вторых, в мобилизованности общества. Нам по телевизору вроде показывают, как ТЦК свирепствует, и это действительно так. Но таких насильно мобилизованных, наверное, не большинство. Возможно, там никто особо воевать не хочет, но, наверное, там так: повестка приходит, и человек, скрепя сердце, идет. Может, он и не хочет, но тем не менее на фронте оказывается.

А потом он шарахается с каждого взрыва, как это со всеми нами происходило. Затем понимает, как по звуку ориентироваться, куда снаряд попадет; становится посмелее маленько. А тут прилетает в другана его, Тарасика, по частям разбирает сослуживца, с которым он только что из одной чашки ел. И у него рождается уже мотивация, невзирая на то, что изначально воевать он не хотел.

Соответственно, вся страна у них мобилизовалась в какой-то степени. Они не боятся бить вглубь нашей страны, а мы боимся. Вот это «соплежуйство» с нашей стороны, а с их стороны реальная бескомпромиссная работа и есть их главное преимущество. То, что они воюют, а мы играемся. Вернее, наша армия-то готова биться по-настоящему, а ей не дают.

У них на всю башку отбитый президент, наверняка его мало кто любит, но он, по крайней мере, принимает какие-то решения, которые наносят ущерб нам. А у нас принимается вроде в целом какое-то правильное решение, а по мере того, как оно начинает по «вертикали» двигаться вниз и реализовываться — его сводят на нет. Какая-то итальянская забастовка.

И вот последняя надежда, что «царь-то хороший, а бояре плохие». Но она тоже потихонечку разваливается, потому что мы не воюем по-серьезному. Почему Лондон цел, хотя эта война, по большей части, его рук дело? Почему мосты через Днепр стоят? Почему Львов не разносят, когда туда всякая шушера европейская приезжает?

Выступление спикера парламента о том, что «мы — не такие», «мы — высокоморальные» — это же убожество высшей марки, вранье! Вот в этом они выигрывают, потому что они мобилизовались, они сделали сетецентричное производство тех же дронов, которое очень тяжело уничтожить. А мы непонятно чем занимаемся. А на передовой при этом по-настоящему гибнут наши лучшие люди, реальные герои реально воюют.

Пример, как с Сатаной биться, перед глазами — Иран и хуситы. Теперь добровольцем я с большей готовностью на Ближний Восток поеду, чем в зону СВО. Конечно, если «ахтунг» какой-нибудь, типа Курска, случится — сразу самоорганизуюсь и отправлюсь со своим «снаряжением» Родину защищать. А Иран показал, где настоящая война с мировым злом идет. Там ребята дерутся по-настоящему, получая достойные приказы достойного руководства.

Корр.: Возможна ли, с вашей точки зрения, победа Украины?

Новиков: Они победить не смогут; искусственно созданная нация ничего завоевать не сможет. Они смогли овладеть только мозгами своего географически ближнего окружения. И это логично — искусственно нарисованный язык, созидательного потенциала нет, и дальше это распространяться никак не может, невзирая на то, что у нас, в России, достаточно большая доля населения готова принять любую интеллектуальную дрянь.

Но на нас же Европа собралась! Если бы мы в первые два года нанесли бандеровцам разгромные поражения! Но мы показали слабость, и теперь нам придется воевать по полной, а к этому никто не готовится!

Тут все печально может быть, через кучу крови, а мы сидим и «жуем сопли». Когда меня спрашивают, как человека, который там бывал, «когда все это закончится?», я обычно отвечаю: «Когда мы увидим, как в ядерном дыму тонет чертов туманный Альбион». Пока мы чего-то такого не сделаем, хорошего не будет.

Они готовы применить против нас любое оружие, а мы нет. У них было бы чем, они бы сделали. Вот в этом они нас обыгрывают. И это касается не только самих боевых действий, но и всего подхода в целом.

Новая земля

Корр.: Как на всю эту ситуацию смотрят наши новые сограждане с освобожденных территорий? Ваш отряд как раз располагался в Херсонской области и комплектовался, как вы сказали, в том числе людьми с Украины.

Новиков: Те, которые напрямую не задействованы в войне против бандеровцев, они обижены, что в 2014-м мы не пришли. Они обижены, они ждали. И когда они только научились жить с этим поганым украинским государством, тут пришли мы, и вообще жизни не стало. Обстрелы, смерть и прочее.

И чем дольше мы валандаемся, тем больше устают люди. Те, которые нас ненавидели, они так же продолжают, а наши сторонники устают все больше и больше. Не быстро, но медленно, постепенно мы настраиваем местное население против себя.

Города, которые мы берем, точно так же стираются во время штурма в пыль. Отчего сразу не раздолбить средствами дистанционными? А так местное население — такие же русские, очень трудолюбивые, работоспособные, предприимчивые, хорошие, нормальные люди, которые понимают, что все равно с нами лучше.

Но повторюсь, чем дольше мы валандаемся, тем шире становится зона недовольства, и скоро настроения, как в Херсонской области — мы получим в Курской, потому что это надоест всем. Особенно когда ты ничего сделать не можешь.

Корр.: Насколько активно бандеровское подполье на освобожденных территориях?

Новиков: Оно там есть, но не сказать, чтобы очень сильное. Там есть наводчики, диверсанты, шпионы, есть ждуны, но большого числа людей, готовых принципиально «топить» за трезубец, там нет. Другое дело, что, повторюсь, им война надоела.

Корр.: Есть мнение, что бандеровцы очень хорошо работают с молодежью. Вы с этим мнением согласны?

Новиков: Да они не только с молодежью, они со всеми работают. У них хватило запала, теоретической подкованности Грушевского и авторитета Тараса Григорьевича Шевченко на то, чтобы русским людям мозги загадить. И еще надо просто понимать, что вот у них свое государство. Те, кто не давал присягу Советскому Союзу, в какой-то момент дали присягу этой недостране.

СВО — это, конечно же, война и с западной цивилизацией вообще и гражданская война. Мы воюем во многом сами с собой. Я для себя решение принял простое. Любой, кто поддерживает украинскую государственность, — враг.

Корр.: На освобожденных территориях остались украинские школы?

Новиков: Нет. Не видел. В них просто нет нужды. Не зря эта область называется Новороссией. Украинского языка как такового там никогда и не было. Там все-таки суржик был — южнорусский диалект, не испорченный Грушевским, как в Галиции, Ивано-Франковске или Виннице.

А ту же Одессу кто населял? Сколько там украинцев было по переписи? Вообще нисколько. Основное — русские, евреи, греки, армяне.

Угрозы на гражданке

Корр.: Вы мне прислали скриншот, что ваши данные и данные вашей семьи есть у бандеровцев.

Новиков: Ну да. Сначала мне передали донесение разведки. Я поискал, да, нашел действительно, что я на сайте на каком-то типа «Миротворца». Там фотография меня, бывшей жены, детей. Так что я все время начеку. Поэтому и работу выбрал в стороне от семьи — в Дзержинске.

Путь к Победе

Корр.: Разговаривая про СВО, я всегда заканчиваю разговор одним вопросом. Что нам надо сделать, чтобы победить?

Новиков: Начать воевать нормально! От этих пресловутых «красных линий» хочется горькими слезами смеяться!

Корр.: Спасибо! И успехов всем нам!

Беседу вел Сергей Ибрагимов